Чтение онлайн

Столовая Фоксов оказалась миниатюрным этнографическим музеем. Все здесь было весьма тщательно подобрано. Старые боевые копья с деревянными или костяными наконечниками и выпиленными по ним грозными зазубринами соседствовали с отлично отполированными палицами из твердой древесины, украшенными символическими рельефами. В разных местах стояли чудесной формы деревянные миски, используемые во время торжественных обрядов, также украшенные резьбой и перламутровой инкрустацией. Под стеклянными витринами лежали браслеты всевозможных размеров: одни — тонкие и изящные, по-видимому женские, другие — массивные, тяжелые, изготовленные из раковин тридакны. Однако настоящим кладом оказались ожерелья, сделанные из раковинных дисков или клыков собак и морских свиней. Эти украшения свидетельствовали об огромном терпении и хорошем вкусе меланезийцев. Цветные раковины приходилось разрезать сперва на мелкие кусочки, затем придавать им круглую форму, просверливать в каждом отверстие, пользуясь весьма примитивным сверлом, и, наконец, шлифовать и нанизывать на шнурок. Отдельные диски очень тонки и аккуратно подогнаны к остальным; при шлифовке они обретают нужный блеск и оттенок. Очень красивыми предметами, продуктами столь же кропотливой работы, были пояса, запястья, наголенники и какие-то другие тканые изделия с узорами из самых разнообразных раковинных пластинок. Эти мягкие ткани выглядят как новые и приятны на ощупь.

Все эти диковинки собраны на самом острове Улаве и соседних с ним островах, однако экспонатам пастора Факса мог бы позавидовать даже Британский музей в Лондоне, в котором, несомненно, собрано немало прекрасных образцов искусства меланезийцев. Мы были поглощены осмотром коллекции рыболовных крючков, сделанных из зубов акулы или дерева, когда госпожа Фокс пригласила нас к столу. Видно, супруга миссионера не столько интересовалась его деятельностью по обращению язычников в христианство, сколько заботилась о желудке пастора, ибо это был подлинный лукуллов пир! Затрудняюсь перечислить все кушанья: их местные названия столь замысловаты, что запомнить их нелегко. К обеду подали больше пяти разновидностей рыбы, от мелкой, как сардина, до самой крупной, одного куска которой достаточно, чтобы накормить несколько человек. После этого на столе появились огромные, жирные лангусты под острым соусом, за ними запеченные кальмары, голотурии с лимоном и, наконец, особым способом замаринованное палоло, или икра морских червей, живущих в расщелинах коралловых рифов. Я так наелась этих яств, что с прудом взялась, наконец, за холодную сочную мякоть папайи, которую нам подали на десерт. Кофе мы пили, сидя в удобных креслах на веранде и пересказывая разные лондонские сплетни.

В лагерь вернулись около десяти часов вечера. Ночь была тихая, только волны глухо бились о коралловые скалы да в лесу курлыкали голуби куру-куру. Я страшно устала после продолжавшегося весь день плавания на катере, последующей разбивки лагеря и, наконец, обеда у Фоксов, поэтому быстренько искупалась в море и, обессиленная, свалилась на кровать. Видно, я тотчас же уснула, но еще до рассвета внезапно проснулась от какого-то адского шума, зычных проклятий Анджея, звона падающей посуды, ударов и прежде всего от пронзительного визга… свиней. Я вскочила с постели и, набросив кимоно, выбежала наружу, прихватив с собой большой электрический фонарь. При его свете я увидела стадо свиней, убегавших из палатки Анджея. За ними гнался голый почтенный ассистент. Он нещадно колотил обухом перепуганных животных.

Вид его был столь потешным, что я невольно опустилась на землю и стала судорожно хохотать. Я смеялась до слез, и лишь озабоченный голос отца несколько остудил мое веселье. Оказалось, что вся эта история вовсе не была смешной и ее последствия могли причинить нам немало неприятностей.

Дело в том, дорогая Ева, что свиней на Соломоновых островах считают ценнейшими домашними животными, они предназначены для торжественных пиршеств и жертвоприношений богам. Кража или убийство чужой свиньи считаются большим преступлением и могут даже вызвать вооруженные столкновения между заинтересованными родами. Поэтому английская администрация запретила держать свиней на свободе, однако после войны многое изменилось, и теперь на это смотрят сквозь пальцы. Согласно правилам владельцы этих животных должны запирать их в хлевы и кормить два раза в день, но, поскольку диких собак полностью истребили на мясо, а других хищников на острове нет, свиньи пользуются свободой и сами разыскивают себе корм. Они лезут повсюду, роются в земле, особенно в местах, где находятся норы крупных кокосовых раков. Огороды, кладбища, сараи с ритуальными лодками и амбары — все приходится защищать от нашествия этой ненасытной своры толстыми стенами из обломков скал и коралловых рифов.

Именно такое стадо, которое вырвалось ночью из хлева в поисках корма, вторглось в нашу кладовую. Животные распороли клыками мешок с рисом, сожрали большой пучок бананов и полную корзинку корней ямса, раздавили больше десятка банок консервов, растоптали бочонок белой муки и вторглись в палатку Анджея, который спал, видно, так крепко, что не слышал шума в находящейся рядом кладовой.

Не хочу злорадствовать, но мне кажется, что наш герой-ассистент проснулся лишь тогда, когда свиньи повалили его вместе с кроватью на землю. Несмотря на ряд каверзных вопросов, мне так и не удалось выведать, каким образом он выбрался из-под москитной сетки и откуда взял топор, которым размахивал так усердно, что убил двух хорошо откормленных поросят.

Мы еще не успели рассмотреть как следует место побоища, чтобы установить потери в кладовой, когда со стороны селения раздались протяжные, хриплые звуки, напоминающие сигналы трембит гуцульских пастухов. Все это производило впечатление какого-то условного сигнала.

Вскоре оказалось, что и на самом деле прозвучал сигнал тревоги, ибо в редеющей мгле ночи появились какие-то странные фигуры, небольшими группами направлявшиеся в нашу сторону.

Мне стало не по себе, когда эти люди, осмотрев сперва берег, приблизились к лагерю и окружили его тесным кольцом. На них были только набедренные повязки, а у большинства висели на груди также и диски в виде полушарий, выпиленные из крупных раковин, отполированных и переливающихся всеми цветами радуги. На руках у воинов красовались тяжелые браслеты из раковин тридакны. Здесь было несколько молодых вождей, которых я узнала по диадеме из так называемых тигровых раковин на лбу и чудесным украшениям из раковин тридакны, выполненным в форме стилизованных фрегатов, которые были воткнуты в проколотые носовые перегородки.

При виде свиней, безжизненно лежавших на песке у палатки Анджея, воины издали протяжный крик и, направив острия копий в нашу сторону, словно по команде стали на одно колено. После длительного, напряженного молчания из окружившего нас кольца поднялись два воина, которые подошли к убитым поросятам и стали внимательно рассматривать их, обратив особое внимание на странные зарубки на ушах обоих животных. Это были, полагаю, опознавательные знаки владельца, ибо после того, как обследовавшие свиней люди произнесли несколько непонятных мне слов, из круга вышел молодой воин, подбежал к забитым животным, поглядел на их уши, а затем начал причитать столь жалобно, что даже профессиональная индийская плакальщица на похоронах махараджи не могла бы выразить большего отчаяния. На плач из селения сбежались несколько пожилых мужчин и громко голосивших женщин, которые связали свиньям ноги, и на толстых бамбуковых жердях, под аккомпанемент рыданий и причитаний понесли животных к вождю своего клана. Траурное шествие замыкали группки воинов, потрясавших копьями и дубинками, более чем выразительно проявляя этим свое враждебное к нам отношение.

Первый наш завтрак в Суу Моли был отнюдь не из приятных. Папа настолько расстроился, что с трудом проглотил кружку кофе. Анджей сидел за столом и, насупившись, молча и рассеянно глядел на сверкающую золотистыми отблесками морскую гладь, залитую лучами утреннего солнца. Я попыталась расшевелить приунывшего молодого человека несколькими невинными шутками, но, когда он, неблагодарный, огрызнулся в ответ, махнула рукой и взялась за еду. Утро было столь чудесным, свежим и солнечным, оно дышало таким ароматом, что я забыла обо всех горестях и с завидным аппетитом одна съела завтрак, приготовленный для нас троих. Во время еды я заметила, что Анджей отвел взгляд от моря и смотрит на меня с явным изумлением. Я одарила его одной из самых очаровательных своих улыбок, однако мрачный молодой человек отвернулся и молча направился в свою палатку.

Я вымыла посуду и убрала со стола, когда пришли супруги Фокс. Они уже знали о наших злоключениях, так как, поздоровавшись, сразу же начали меня расспрашивать о подробностях происшествия. Поскольку Анджей знал больше, я предпочла позвать его, чтобы ассистент сам рассказал обо всем. Я была приятно удивлена, когда он вышел из палатки уже побритый, в свежей сорочке и шортах, приняв вполне приличный вид. Любезно поздоровавшись о гостями, он подробно рассказал, как кто-то разбудил его среди ночи, а поскольку было совсем темно, схватил первый попавшийся ему предмет и начал прогонять животных из палатки. Лишь потом ом обнаружил, что держит в руках топор, которым наносил чересчур сильные удары.

Едва только Анджей окончил рассказ, как в столовую вошел папа, а за ним вождь деревни и двое пожилых островитян, одетых в длинные брюки и белые рубашки. Все поздоровались очень вежливо, но мы, женщины, решили прогуляться к морю, чтобы дать возможность мужчинам свободно переговорить о ночном инциденте.

Через полчаса нас, сидевших на обломках коралловых рифов, разыскал Анджей. По его веселому выражению лица и улыбающимся глазам мы еще до того, как он начал говорить, поняли, что все обошлось и меланезийцы не имеют к нам никаких претензий. Пастору Фоксу пришлось приложить немало усилий и даже напомнить вождю, что жители Улавы, собственно говоря, не вправе содержать свиней и тот, кто их разводит, совершает преступление.

Власти лишь потому смотрят сквозь пальцы на разведение свиней, что эти животные успешно уничтожают кокосовых раков, представляющих здесь подлинное бедствие. Думаю, говорил пастор Фокс, что если профессор пожалуется властям на нашествие свиней, то губернатор прикажет ликвидировать их на Улаве и владельцу животных придется уплатить изрядную компенсацию за уничтоженную муку и другие продукты. После этого вождь переговорил с жителями, а затем извинился перед нами не только за нашествие свиней, но и за утреннюю враждебную демонстрацию своих воинов. На прощание он снял с себя красивое ожерелье из клыков морской свиньи и преподнес его отцу, упрашивая предать всю эту историю забвению и не подавать жалобу. Папа охотно согласился, и мир был полностью восстановлен.