Чтение онлайн

Нет, приходится признать, что святой Иоанн имел в виду нечто иное: не круг «особо великих», куда теперь была допущена и Матрона, а некую духовную опору, на которой держится наша страна, опору, составленную из молитв тысяч русских праведников — прославленных и не прославленных, — из молитв простых благочестивых людей, чьи имена никогда не запишут в святцы.

Но почему всё-таки восьмой, «восьмой столп»?

Как известно, восемь — число эсхатологическое, символ бесконечности и Божественного совершенства. Шесть дней Господь творил, на седьмой почил от дел, и этот седьмой день продолжается доныне; но грядёт и восьмой день, день незакатный, вечный, день Царствия Божиего.

Значит, восьмой столп — это столп последних времён. Восьмой столп опирается на вечность, утверждается в Небесном Иерусалиме. Семь столпов поддерживали историческую Русь, восьмой утверждает Русь Вечную. Восьмой столп — это не только святая блаженная Матрона Московская, — это все русские святые, рождённые в последние времена. Это святые, упреждающие Второе пришествие.

Мы ни в коем случае не хотим увлекаться доморощенной эсхатологией и высчитывать дату конца света… Но нельзя же не признать ХХ век особым в истории православной России! Век, когда рухнуло тысячелетнее Царство, когда Церковь была свергнута с духовного трона, когда…

Даже если нашей Родине суждено возродиться во всей полноте и просуществовать ещё хоть тысячу лет, ХХ век навсегда останется в её истории как век апокалипсический, как напоминание о том, что мир не вечен. И святые ХХ века навсегда останутся святыми последних времён, сколько бы лет ни даровал нам ещё Господь, — в Царствии Божием они воссядут вместе с умученными от антихриста. А блаженная Матрона — святая ХХ века.

Когда Иоанн Кронштадтский встречал Матрону Московскую — это святая Русь встречалась с Русью последних времён, праведник от Семи столпов встречался с праведницей от Восьмого — великого и страшного столпа.

Прп. Максим Грек прибыл в Россию в начале XVI века — века бурного, кровавого, но в сущности благодетельного. В ту пору Московская Русь, скинув татарское владычество, стремительно набирала силу. Тогда уже обрушилась под ударами турок греческая империя, и уже были сказаны бессмертные слова: «Два Рима пали, Москва — Третий Рим, а четвёртому не бывать». И вот в этот самый Третий Рим прибывает последний представитель уже сокрушённого Второго Рима: Максим Философ едет в Москву, чтобы перевести на русский язык Толковую Псалтирь. И что же он видит?

А видит он не благолепное, лубочно-пряничное царство-государство, а сплошную бурную, шумную стройку. То есть стройку государственную: возведение не дворца, не города, но — целой империи. Впрочем, это мало что меняет: как на строительстве отдельного дома, так и на строительстве целой державы благолепия бывает мало — кругом мусор, грязь, беспорядок, суета, крики, а грубо сколоченные леса не дают толком рассмотреть всё великолепие будущей постройки.

Такие эпохи имперского строительства на Руси не редкость: нечто подобное было и при Владимире Святом, и при Петре Великом, и в начале ХХ века… Мы, русские, знаем, что империя с неба не падает: её надо возводить своими руками, тяжким трудом, в поту и в грязи.

Но для человека европейского такая мысль непривычна: там, на Западе, всё происходит как-то иначе… Там империи не возводятся, а захватываются — берётся чужое и превращается в своё.

У нас не так. Мы берём своё и начинаем его решительно переделывать. И тогда держава, Империя возрождается столь обновлённой, что стороннему наблюдателю кажется, будто Русь только-только теперь и начинает жить, что всё, бывшее прежде, можно не брать в расчёт, а настоящая Россия — вот она! 

Учёный европеец Максим, приехав в Москву, был поражён творящимися здесь нестроениями. Держава Великого князя Московского Василия Ивановича меньше всего напоминала Царьград эпохи расцвета: никакой утончённости, никакой просвещённости, никакой, простите, культуры (во всяком случае, с точки зрения человека, воспитанного в блистательной Флоренции). Невозможно было исчислить творившиеся здесь безобразия. Гостя это не удивило: в безумной, развращённой до предела Италии он видел и не такое, — но ведь то католики, что с них взять… Но что действительно поражало Максима в самое сердце на Руси, так это то, что при всём при том варварская Москва имела наглость именовать себя Третьим Римом!.. Это уже ни в какие ворота не лезло.

Надо сказать, что философ Максим был человеком глубоко положительным. Он не стал ни насмехаться, ни злобствовать (как делали многие и многие европейские гости), — он начал учить русских. И надо сказать, он имел на это право. Этот человек был образцом не только учёности, но и твёрдости своих убеждений. Подумайте только: с малолетства живя среди католиков, учась в католических школах, трудничая в католических монастырях, он сохранил своё православие неповреждённым. Настолько неповреждённым, что даже поступив в Ватопедскую обитель на Афоне, этот молодой монах вскоре завоевал уважение тамошних премудрых старцев!

Он переизбыточествовал знаниями духовными и светскими и был готов от полноты души делиться ими с русскими. Он начал обличать московские нравы, а там было что обличать! Он восстал против входившей в моду астрологии — бояре весьма интересовались гороскопами! Он яростно боролся с последними недобитками ереси жидовствующих, призывая Великого князя не проявлять к ним ни малейшего снисхождения. Он разоблачал попытки католиков втереться в доверие к московским властям.

И ещё он доказывал, что никаким Третьим Римом Москва быть не может. Дескать, есть Второй Рим — Константинополь, который хоть и под турками, но Римом быть не перестал, а другого Рима нет и быть не может…

Одна в мире империя — греческая. Даже если в данный момент её и не существует в действительности.

И вот за такие-то слова, за такое неверное понимание исторической роли Святой Руси, греческий монах Максим Философ получил от Господа тяжкое, но благодетельное вразумление. Пришлось ему много пострадать.

Впрочем, если судить поверхностно, то страдал Максим не за отрицание роли России, а просто ни за что. Кто-то из властей церковных жестоко ему позавидовал, была пущена в ход клевета, и учёного святогорца, ненавистника всяческой ереси, самого назвали еретиком и отправили в Иосифо–Волоколамский монастырь. То есть для кого-то это был монастырь, но для Максима Грека он стал тюрьмой, и весьма суровой, ибо держали его там как узника-злодея, едва вовсе не сжили со свету. Через шесть лет его перевели в другой монастырь — то же тюремное заточение, лишь немногим более мягкое…

Двадцать с лишним лет маялся премудрый грек в условиях поистине нечеловеческих. Кто-то на его месте давно сломался бы (все мы знаем, каково пострадать без вины), но Максим ещё раз показал себя человеком в высшей степени духовным: он сумел из своей беды извлечь пользу для души и для ума. Сумел, сидя в темнице, совершить то главное, что, по мысли преподобного Серафима, только и нужно христианину, — стяжать Дух Святой. В один из мучительных тюремных дней Святой Дух нашёл на узника, и старый монах, забыв о своих бедах, сияя от неземной радости, угольком написал на стене камеры слова своего вдохновенного Канона, посвящённого Третьей Ипостаси Пресвятой Троицы.

А ещё, претерпев в Москве страшную несправедливость, он изменил своё мнение о Руси. Изменил к лучшему! Понял особый путь и предназначение Московского государства. Настал день, и прп. Максима с почётом перевели из тверской монастырской темницы в Троице-Сергиеву обитель. Сюда приезжал к нему молодой Иван Грозный, и святой беседовал с ним о том, каков должен быть правитель Православного Царства — Третьего Рима…

Пути России — тайна; судьба России не просчитывается умом человеческим. Представитель иной цивилизации сможет понять её, только удостоившись особой благодати Святого Духа, благодати же этой не получить без многих скорбей и испытаний… Этому-то и учит нас судьба греческого монаха и русского святого преподобного Максима Грека.