Чтение онлайн

Отец Геннадий Пономарёв осёкся на середине фразы.

— Что? Мальчика?.. Сейчас, сейчас, иду…

И обращаясь ко мне:

— Да… Такого у меня ещё не бывало… Шестилетний…

Что ж, может, для старых священников и не в новость видеть такое горе, но отец Геннадий — батюшка молодой, — не скрывал своего волнения. Мы поспешно простились, и я пошёл через храм к выходу. Перед аналоем и вправду стоял маленький открытый гробик, и в нём лежал мальчик в белой рубашечке. Я успел рассмотреть чистое лицо и губы в полуулыбке. Похоронных дел мастера горазды на подобные штуки, а всё-таки он в самом деле казался сладко спящим, безмятежно спящим…

Вот так… Прибавилось ангелов в небесах… Да родителям-то от этого не легче, по крайней мере сейчас…

В сторону родителей я даже взглянуть побоялся: нет-нет, слишком страшно хотя бы взглядом коснуться этой боли. Краем глаза успел заметить женщину, с ног до головы закутанную в чёрное, чем-то она напоминала сломанную куклу — какой-то неестественностью, болезненностью позы…

Детские могилы на современных кладбищах встречаются куда реже, чем на старых, дореволюционных. Для нас смерть ребёнка — кошмар, запредельная беда, а прежде каждая семья проходила через такое. Сейчас — не то, детская смертность уменьшилась, — прогресс… Или?..

— Стал я священником, начал исповеди принимать, — вспоминаю я слова отца Геннадия, — и что же меня поразило? Сперва одна женщина кается в грехе детоубийства, потом вторая, третья… На следующий день — ещё несколько… Потом ещё, ещё… Господи, да сколько же их?! И у каждой по пять, по шесть абортов… Только тут я сердцем почувствовал весь размах этого ужаса, хотя умом и раньше понимал. Повсеместно, поголовно! После таких исповедей выходишь на улицу и думаешь: вот идут женщины, вполне приличные, благопристойные как будто… А на каждой по нескольку убийств! Сейчас, конечно, я спокойнее всё принимаю… Привыкает человек ко всему… Но, может быть, это-то и страшно, что мы ко всему привыкаем?

…Выборг — город Преображенский. Главный православный храм здесь посвящён Преображению Господню, и праздник города приходится на день Преображения, и, помня это, я спросил у отца Геннадия, клирика выборгского Преображенского собора:

— А вам самим доводилось наблюдать преображение человеческой души? Как человек из грязи, из пропасти греховной поднимался к свету?

Батюшка ответил тотчас:

— Когда вы пришли, я взрослого мужчину крестил, вы видели? А что это за человек, знаете? Это нищий, что сидел у нас на паперти. Он пришёл в Выборг издалека — из Башкирии!.. Не знаю, как его сюда судьба забросила… Инвалид, без обеих ног, на протезах… Долго болел, всё, что имел, потерял… О грехах его гадать не будем, но понятно: кто, упав на дно жизни, не запачкается?.. Вот он появился в Выборге, вот пристроился просить милостыню возле нашего собора… Наши прихожанки стали его подкармливать понемножку и о духовной пище не забывали: давали ему брошюрки, иконки… И человек потянулся к свету: прочитал Священное Писание, уверовал во Иисуса Христа… По-моему, это и есть настоящее преображение души, о котором ангелы радуются на небе. Когда покрестишь такого человека, кажется, что он становится даже ближе к Богу, чем мы с вами. Эти люди прошли такой путь, что нам и не представить, навидались всего, может быть, и смерти в лицо смотрели не раз, и видели гибель своих друзей-товарищей… Помогай им Господь!..

Если задуматься над словами отца Геннадия, можно вот что понять: видимо, нельзя прийти к Богу, не вырвавшись из повседневной текучки, не сойдя с привычной колеи. А как с неё сойти? Добром с неё мало кто сходит, чаще сама жизнь сбрасывает, жестоко и внезапно — болезнью, горем, бедой… Те же аборты — они для современного общества привычны и обыкновенны: «Все так делают, что же тут такого!» Но только посмотрев на шестилетнего мальчика в гробу, вдруг понимаешь — и там и там всё та же детская смерть; как этот шестилетний хотел жить, так и тот, неродившийся! Но мать шестилетнего сломлена горем, а та…

— Прежде я не раз удивлялся, — продолжает отец Геннадий, — почему сейчас, когда храмы открыты, когда несложно купить любую душеспасительную книгу вплоть до Священного Писания, народ не торопится в церковь. Мы в нашем соборе не жалуемся на отсутствие прихожан, их количество даже растёт понемногу, и всё-таки: сколько неглупых, неплохих людей и не задумываются о том, что можно жить иначе… Почему так? И чем больше я об этом думал, тем меньше у меня было охоты судить людей. И как их осуждать? Мы живём в невероятно сложное время, когда разобраться в том, что творится вокруг, почти невозможно. С разных сторон тебе говорят разные слова. Все источники информации открыты (как открылись источники бездны во время Всемирного потопа). Одни уверяют тебя, что главное — соблюдать гражданские законы, а душа — это выдумки, другие открыто призывают ко греху, третьи как будто зовут к Богу — но и у них нет единства. Знаете, сколько у нас в Выборге официально зарегистрированных сект? Столько, наверное, и в самом Петербурге нет! И каждая уверяет, что лишь она права! Как найти истину в этом водовороте? И как осуждать наших собратьев, которые просто не понимают, кого им слушать? И вот что нужно сказать: да, людям трудно, а Церкви разве легко? Россия, да и весь мир, наверное, никогда прежде не переживали того, что переживают наши современники. И нам, священникам, не всегда хватает опыта, чтобы верно поступать в сложившейся ситуации: нет подходящих примеров, нет готовых ответов. Нам всё приходится начинать заново: если мы хотим (и мы должны!) преобразить общество, нам нужно сперва преобразиться самим. Я, разумеется, ни в коем случае не хочу приводить в пример протестантов, которые спешат, как в песне поётся, «прогибаться под изменчивый мир». Нет! Но мы обязаны найти свой путь. А мне кажется, что наш путь — это путь любви. Ведь главная беда современного мира в том, что любовь оскудевает. Те же аборты — отличное тому подтверждение: если уж своих детей убиваем, то кого же любим?.. У нас в Выборге всеобщая ожесточённость хорошо заметна, особенно когда побываешь в других русских городах и сравнишь тамошние нравы со здешними. Наш настоятель, отец Лев Церпицкий, возвращаясь из поездок по Белоруссии, всегда горько вздыхает: «Какие же мы разные! Там — чувство локтя, стремление помочь соседу, ощущение единства, а у нас…» И это, к сожалению, правда. А как возродить оскудевшую в людях любовь? Только воспитав её в самом себе… Надо идти к людям — и с проповедью, и с советом, и с помощью, надо потянуться к людям с любовью — и наша любовь преобразит всё.

Звали её Ксенией. Когда ей было пять лет, мама её умерла. Вскорости отец женился снова. Мачеха с падчерицей не поладили, и Ксения начала убегать из дома. Отец вроде бы пытался её ловить, но, видимо, не очень-то старался, и вскоре Ксюша окончательно переселилась на улицу. Жила в метро, в вентиляционных люках — ну и понятно, что там была за компания, что за публика ходила вокруг. Ксения и клей нюхала, и морилку… У нас ведь морилку кому угодно продадут: ребёнку так ребёнку — какая разница, лишь бы деньги платили!

Трижды она была беременна; что случилось с двумя первыми детьми, об этом история умалчивает; а когда Ксения восьмой месяц носила третьего, добрые люди подобрали её возле станции метро и привели в сестричество свв. Елисаветы и Варвары при храме Иверской иконы Божией Матери, что на проспекте Коллонтай. Было ей тогда 22 года, но по уму — дитя неразумное. Отмыли её сёстры, покормили. Молиться научили — хотя бы показали, как это делается, рассказали самыми простыми словами о Боге, о Церкви, о покаянии, о Причастии… Родила Ксения вскорости.

Вы думаете, на этом конец истории? Какое там!

Ксения как была вольной птицей, так и осталась: по-прежнему жила на улице, по-прежнему зналась со своими дружками… Но, с другой стороны, и в храм иногда возвращалась: уже дало Божие слово росток в её душе — слабенький пока, но живой. Ну и, конечно, сёстры покормят всегда, обогреют, помоют… Бывает, позвонит среди ночи руководительнице сестричества Наталье Витальевне Колесниковой:

— Наталья Витальевна, я есть хочу!

— А ты где находишься, Ксения?

— А там-то!

И мчится Наталья Витальевна ночью через весь город в какой-то очередной наркоманский притон. Или придёт Ксюша к Наталье Витальевне в гости — ночью, разумеется… А голова в тумане, код парадного не помнит — и кричит под окнами на весь Весёлый Посёлок:

— Эй, открывайте! Я голодная! Закрылись тут, сволочи православные, а я есть хочу!

Как с ней прикажете работать? И главное, зачем?

— У меня все спрашивали, — вспоминает Н.В. Колесникова, — зачем я вожусь с подобными людьми. Нет, даже не «с людьми» говорили, — «с грязью»! «Зачем копаетесь в этой грязи? Разве мало нормальных людей, которым нужна помощь?» А что на это ответить? Такой нам путь от Бога указан, — путь нашего сестричества, нашего Иверского прихода… Но без настоятеля, без отца Геннадия, конечно, мы бы эту работу не осилили.

Иверский приход — особый. В этом храме вместе с обыкновенными прихожанами молятся бездомные, наркоманы, алкоголики, недавно вышедшие на свободу зэки… А ещё люди, как говорится, «больные на голову»: на окормлении у храма Психоневрологический интернат № 10. Настоятель Иверского храма — протоиерей Геннадий Никитин. Я спросил у отца Геннадия:

— Как вы не боитесь заниматься такими людьми? На других приходах настоятели не очень-то любят подобную публику, и это понятно: ненадёжный народ…