Чтение онлайн

— Прости, я хотела тебе рассказать. Я собиралась, но… — Я снова поворачиваюсь к Стефани. — Мы бы никому об этом не рассказали, даже папе… Генри, я имею в виду. Тебе не о чем беспокоиться, Стефани.

Стефани кивает, потом поднимается и отходит к двери.

— Я скучала по ней каждый день все эти тридцать лет. И всегда буду скучать. Я думала, она сможет наслаждаться жизнью и быть счастливой, быть такой, какой и должна была быть. Я узнала о тебе только после того, как ты родилась, когда она прислала мне фото в письме. Наверное, я должна была ответить, я хотела написать ей, но Кертис мне не позволил. После того как мы поженились, он не давал мне видеться ни с кем из моих старых друзей, а когда я упоминала о Рисс, он просто приходил в бешенство. Папа был болен, весь район катился к чертям, и я подумала: что теперь, малышка, что же теперь? По крайней мере, у тебя есть ребенок! Я завидовала ей. Боже, помоги мне! Когда Кертиса пару лет назад не стало, я поняла, что прошло уже слишком много времени, чтобы попробовать еще раз.

— Нам очень жаль, что весь этот хаос влез и в твою жизнь, — говорю я тетушке, и выражение ее лица смягчается. Она слабо улыбается, и в этот момент мне удается уловить в ней проблеск той девушки, которую я встретила в прошлом.

— Мне бы очень хотелось, чтобы вам обеим удалось прожить ту жизнь, которую не удалось прожить Рисс. Вы могли бы прожить ее ради нее, так, как она бы этого хотела. Думаю, продажа дома поможет в этом деле. Все эти годы он стоял здесь пустой, похожий на мавзолей. Просто подпишите бумаги, продадим его и сбросим наконец этот груз с наших плеч.

— Мне нужно еще немного времени, — говорю я, и Стефани поворачивается ко мне. — Я просто пока не готова. Сейчас. Мне нужно несколько дней, только и всего. Мы подпишем бумаги перед отъездом.

— Почему? — коротко спрашивает Стефани. Ей отчаянно хочется, чтобы кошмар, в котором она жила последние тридцать лет, наконец закончился. Трагедия сестры поймала в ловушку и ее — точно так же, как всех нас, — и она хочет стряхнуть с себя эти оковы, стать свободной настолько, насколько это возможно.

— Луна, что может измениться за два дня, что не изменилось за тридцать лет?

— Вполне может быть, что все, — отвечаю я.

Глава 30

Церковь Преображения пронзает безмятежное голубое небо. Законченные сплошные линии и острые углы. Над дверью из светлого дуба, сделанной не иначе как для великанов, висит прямоугольная табличка с вырезанной на ней датой: «Тысяча девятьсот двадцать пятый год». Это место не похоже ни на один другой храм из тех, что мне довелось повидать. Деревенская церквушка, в которую мы иногда ходили всей школой или на свадьбы, была такой старой и привычной. Она казалась такой же неотъемлемой частью пейзажа, как и лежащие за ней холмы и леса вокруг. Церковь Святой Марии построена из тысячи кремниевых кирпичей и увенчана нормандскими арками и шпилями. Со временем она сделалась сгорбленной и скорченной, тем не менее все еще стоит. В стены врезаны каменные фигуры давно почивших вельмож. Их имена и истории жизни давным-давно позабыты. Здесь витает странное ощущение минувшего времени и одновременно с этим безвременья.

Место вечности, место истины.

И в то же время у двух этих церквей есть нечто общее. Обе обращены к небу.

Взгляни на сей триумф человека во имя Твое.

Я поднимаю камеру и фокусирую. С этой точки я не могу охватить всю постройку, но каким-то образом выходит неплохо.

— Она выглядит как церковь из «Омена»[13], — ворчит Горошинка.

— Это место, должно быть, было для мамы вторым домом, — говорю я. — Наверное, здесь она чувствовала себя в безопасности. Когда мы были маленькими, она всячески избегала церквей.

У меня внутри тугой узел эмоций. Не могу понять, что это за чувство: горе, страх или гнев. Все связалось в клубок.

— Что мы ищем здесь, Луна? — спрашивает Горошинка, когда мы замираем на пороге. — Я хочу сказать, мы ведь знаем, что его здесь нет. Он мертв. Она его убила.

— О нет, он все еще здесь, — отзываюсь я. — Я это чувствую.

Как только эти слова прозвучали, налетает ветер, и он как будто отталкивает меня подальше от этого места. Физически все остается как прежде, воздух неподвижен, но я чувствую давление, некую силу, столкнувшуюся с моей собственной в попытке подавить меня. Но откуда-то я точно знаю, что эта сила не злая и исходит не от врага, который пытается остановить меня. Это просто предупреждение. Предзнаменование. Именно в этом месте, впервые с тех пор, как все невозможное стало возможным, Вселенная решила мне сообщить, что это — мой последний шанс все изменить.

Как будто вся моя жизнь вела меня к этому моменту.

— Идем, — говорю я, хватаю Горошинку за руку и с некоторым усилием открываю тяжелую дверь.

Я чувствую, слышу, как тысячи моментов взвихряются вокруг меня. Тысячи шагов и тысячи вознесенных шепотом молитв. Тысячи надежд и страхов сплетаются воедино. Я чувствую здесь ту же потребность в утешении и ободрении. И в конце концов слышу среди всего этого голос моей матери, скорбящей в одиночестве.

Я не верю в призраки, да в этом и нет нужды. Каким-то образом я знаю, что все они здесь, на расстоянии скользнувшего мимо волоска, скрытые в паутине тканей, — люди, которые когда-либо поднимались или спускались по этим ступеням. Или когда-либо будут. Все соединились в этом мгновении. Вскоре я оставлю его позади и шагну в новое, но это не значит, что все они исчезнут. Они будут жить здесь вечным эхом. И он жив среди них. Я знаю, что он тоже здесь и ждет меня, хотя даже не подозревает об этом. Я чувствую, как он приближается.

Внутри церкви неожиданно ярко и светло. Длинные, узкие и чистые стекла окон драматично преломляют солнечные лучи, заливая белые стены ослепительным светом. Пространство по бокам от центрального прохода перечерчено чинными линиями скамеек из светлого дуба. И все они обращены к алтарю, над которым висит распятие.

Во всем чувствуется какая-то живость и драма. Воздух гудит и вибрирует, пронизанный верой, как электричеством.

Мимо проходит какая-то дама, бросает на нас неодобрительный взгляд, окунает два пальца в то, что, должно быть, является святой водой в чаше на стене, дважды осеняет себя крестом и проскальзывает в храм.

Мы с Горошинкой обмениваемся нервными взглядами. Нужно знать определенные правила и ритуалы, а у нас с этим проблема. Мы тут чужие.

— Что нужно делать? — шепчет мне Горошинка уголком рта.

— Понятия не имею, — признаюсь я. — Давай просто подождем.

— Чего?

Я уже собираюсь повторить «понятия не имею», как вдруг какая-то дама касается моего плеча.

— Я могу вам помочь? — мягко спрашивает она.

Я оборачиваюсь и тут же узнаю ее. Это подруга Рисс, Мишель. Ее волосы по-прежнему рассыпаются тугими кудряшками, хотя теперь они припудрены сединой. Она заметно поправилась, но выражение ее лица все такое же — открытое, веселое и миролюбивое. Когда она видит меня, то удивленно вздрагивает, но тут же успокаивается, потому что, в конце концов, я просто не могу быть той девушкой, которую она встретила однажды летом тридцать лет назад.

— Эта церковь не совсем подходит для туристов, — вежливо говорит она. — Если хотите, я могу показать вам, как пройти к одному замечательному собору, хотя, наверное, лучше все же спуститься в метро или поймать такси, если удастся.

— О, мы не туристы, мы англичане, — говорю я.

Ее улыбка гаснет.

— С тех пор, как мы выиграли Войну за независимость, вы здесь туристы.

— Наша мама когда-то часто приходила сюда, — поясняет Горошинка. — Она выросла в Бей-Ридж, и мы… Недавно ее не стало, так что мы навещаем места, которые много для нее значили, и это было одним из них.

— Мне очень жаль, — говорит она, и выражение ее лица немного смягчается. — Я могу спросить, как звали вашу мать? Возможно, я знала вашу семью.

— Марисса Люпо, — осторожно говорю я, представляя, как она поменяется в лице и в ужасе закроет ладонью рот.

— Так вы — девочки Рисс? — Ее тон лишь самую малость тревожит спокойную и тихую гладь атмосферы.

— Вы знали ее? — шепотом спрашивает Горошинка.

— Знала и любила. — Мишель на секунду отворачивается от нас, и яркий свет обрисовывает ее профиль. Она встряхивает головой и делает глубокий вдох. — Меня зовут Мишель Каватес, по крайней мере, я была ею когда-то. Теперь я Мишель Найт. А Рисс… Мы с ней вместе выросли. И проводили вместе каждый день с тех пор, как закончили школу, и до того дня, когда она сбежала. Боже, Рисс, как это могло произойти?