Чтение онлайн

И это демонстрирует еще одну ошибку Ванюшина. Начинать с себя благородно, но неправильно: если уж каяться, то всем одновременно, как он и задумывал с самого начала, чтобы уж каждому грешнику было неповадно на чужие грехи пальцем показывать, когда у самого “бревно в глазу”. А когда клеймят кого-то одного, то подклеймители всегда найдутся… Только они будут кричать свое, например: “Захватчики! Оккупанты!”. Как закричал Зия в роковой день теплисского погрома.

Интересно, что в моей антиутопии до того, как ютаи обрели собственное государство, никто не кричал им такого, а по всей территории СССР это кричали русским. В том же Теплисе. И уезжали спешно не ютаи, а русские, а ежели оставались, не имея возможности уехать, то становились ютаями, то есть “диаспорным народом” со всеми вытекающими последствиями… Это еще одно подтверждение модельности “ютайского вопроса” в романе.

Не понимал Мордехай сущности национального чувства, принявшись с ним бороться. Нация формируется, когда какая-то группа людей, обычно одного рода, но не обязательно, начинает выделяться из остальной человеческой массы. Для того, чтобы выделяться, им психологически необходимо ощущать свое превосходство над прочими, а не испытывать самоуничижение. Превосходство не в мерзости своей, а в благородстве, богоизбранности, культуре, силе, хитрости, умении взять верх над соперниками. Примерно то же происходит при формировании каст и классов, но в последнем случае важную роль играют аспекты экономического и социального положения. А нации имеют то преимущество, что ощущать себя лучшим, что необходимо для самоуважения, можно всего лишь от чувства принадлежности к нации, которая лучше всех. От принадлежности к стае. И при этом обеспечивается ощущение защищенности: свои не позволят обидеть тебя чужакам. А Ванюшин вздумал бороться с “национальной спесью”, не ощущая ее в себе. Ну, зачем гению национальная спесь?! Он и так лучший. А вот Зие это необходимо. Его спесь уже переросла в ненависть. А ненависть всегда приводит к деградации личности.

Однако при всей важности “национального вопроса” в романе, он – лишь частное проявление более общей проблемы одержимости идеалами и идеями, которые овладевают и массами, и отдельными личностями, корежа их до неузнаваемости.

Вот тот же Зия признается: “Ах, как хотелось бы просто жить-поживать и добра наживать! Заботиться о семье, выполнять в меру сил и разумения свой нелегкий и почетный долг… Как это было бы славно и сладко!.. Но властная, необоримая, благородная потребность существовать не понапрасну и делать мир лучше – потребность, вычитанная, быть может, в раннем детстве из хороших книг (как говорил Скалозуб: – От книг все зло!), а может, прежде того впитанная с молоком матери, – порою требовала выбирать. Выбирать, во-первых, что это такое – лучше? Для кого лучше? Когда лучше? А во-вторых, – на что ты согласен пойти ради этого “лучше”, чем поступиться, кем пожертвовать, когда это потребуется. Собой? Присягой? Семьей? Страной?”. Этим выбором мучаются практически все ордусяне, вскормленные идеологизированным и идеализированным “материнским молоком” своей цивилизации. А “растленный запад” в лице Шнобельштемпеля (ах, водевиль, водевиль…) сует свой сопливый шнобель в эти духовные раны и, по мере возможности, растлевает их, блюдя свой экономический и политический интерес, который всегда в том, чтобы максимально ослабить конкурента и увеличить свою выгоду. Кстати, к тому же стремится абсолютно любая нация, отстаивая свои “национальные интересы”. Будь то китайцы, ютаи, немцы или, особенно нагло в настоящее время, американцы.

Принцесса Чжу Ли ради Страны и своего императорского долга жертвует собственной любовью и мечтой построить жизнь сообразно душевному стремлению, жертвует счастьем и любовью Багатура Лобо, обрекая его на вечную разлуку с любимой, отчего его личность в горе начинает распадаться и надолго перестает быть собой.

Бывший наследник престола Чжу Цинь-гуй, опять же ради Страны, жертвует своими мечтами управлять ею, убедившись в своей недостаточной способности к этому, и выбирает духовную жизнь. Но при этом жертвуя судьбой Чжу Ли, вынужденной взвалить на себя его государственную ношу.

Гречкосей во имя ритуала уважения к Учителю жертвует собственным добрым именем и судьбой ученого.

Богдан во имя человеколюбия жертвует истиной, покрывая преступление Гречкосея и факт применения Мордехаем украденного с помощью Гречкосея изделия "Снег".

Зия во имя собственного понимания справедливости и понимания, объясненного ему Мордехаем, жертвует своей судьбой и судьбами ютаев, из-за него вынужденными обратиться в бегство. Да и страной своей жертвует, желая продать изобретение Мордехая на Запад, чтобы разбогатеть и побить ютаев деньгами.

Мордехай да Магда, воспламененные идеалом всеобщего братства и обеспечения безопасности человечества под дамокловым мечом атомного оружия, то есть идеей спасения человечества под знаменем всеобщего покаяния, жертвуют добрым отношением к ним людей, жертвуют миром и спокойствием ютаев, подобно Богу, избирая их для жертвы своей идеи покаяния. И как Яхве требовал от Моисея отказаться от всех прежних богов, так и Мордехай требует у ютаев отказаться от ютайства, то есть от того же Яхве. По принципу “не рой яму другому” – в свое время именно Яхве, читай Моисей и его партия, принес в жертву своим единобожеским (читай – единовластным) амбициям многотысячелетнюю судьбу еврейского народа.

НЕ ВРЕДНО ЗАПОМНИТЬ РАЗ И НАВСЕГДА, ОЦЕНИВАЯ ИСТИННОСТЬ БОГА ИЛИ ЕГО ПОСЛАННИКА: ИСТИННЫЙ БОГ НИКОГДА НЕ ПОТРЕБУЕТ ОТ СВОИХ ЕДИНОЧАЯТЕЛЕЙ ЖЕРТВЫ. ОСОБЕННО, КРОВАВОЙ. ИБО ЭТО БЕЗВОЗВРАТНО УНИЧТОЖАЕТ ДУХ ТЕХ, КТО ПРИНОСИТ ЖЕРТВУ.

А поскольку Бог – есть Идея Мироздания, ложна любая идея, требующая жертв.

– Но, но, но! – вдруг решил охладить мой пыл Зайчик-цзы. – А кто же будет блюсти чистоту ритуала, который и есть идея мироздания в свернутом виде? А что же есть наши воплощения, неизменно заканчивающиеся цикутой, распятием, зарыванием живьем в землю, сжиганием на кострах? Ведь без этого, увы, нельзя, ибо всякое восхождение, особенно духовное, связано с попранием того, что осталось внизу.

– Служение не есть жертва! – убежденно ответил я, не сомневаясь, что он и сам это прекрасно понимает. Очередной терминологический диспут. – Служение есть жизнь, доставляющая радость бытия. Жертва есть то, к чему тебя принуждают боги, обстоятельства, интересы сильных мира сего или чьи-то безумные идеи. Ритуал как насилие – зло, ритуал как служение, как естественная форма бытия – благо. Только не надо навязывать его тому, для кого он противоестествен. А наши регулярные казни – вехи духовного восхождения человечества, очищения через катарсис. Не случайно их помнят тысячелетиями, ибо урок. В том же Китае, кроме наказаний избиения палками (замененные в Ордуси прутняками), бытовали смертная казнь, кастрация, отрубление пятки, отрезание носа, клеймление. А смертная казнь была чрезвычайно изобретательна: четвертование, разрубание пополам, разрубание на части, обезглавливание и выставление головы на площади, медленное удушение, закапывание живьем, варка в котле, выламывание ребер, пробивание темени. А если казнь не до смерти, то вырезание коленных чашечек, отрезание носа и вышеупомянутые “мягкие” меры.

Сейчас же смертная казнь быстрая. А во многих странах и, вообще, запрещена. А “мягкие” изуверства, тем более, вне закона. Хоть и медленное, но восхождение. Ну, еще по паре раз нас с тобой распнут, сожгут, камнями побьют, глядишь, и совсем человеколюбие победит.

Мордехай призывал к служению, но с помощью Магды требовал жертвы, сам того не осознавая, ибо идея его казалась ему очевидной, ясной, чистой. Он в принципе не мог понять, почему ее не воспринимают. А по сути он приходил к соседям и говорил: – Слушайте, соседушки, а ведь вы – мерзавцы. Срочно покайтесь и будьте, как я.

И как поведет себя любой сосед? Если он совсем ангел, то вызовет “скорую помощь", а если обычный человек, то даст по морде и выставит за дверь. Фактически так с Мордехаем и поступают. Но если его выставляют за дверь, то он лезет в окно – через западные средства массовой информации.

Это трагедия непонимания, которую очень единочаянно ощутил Богдан, расследуя дело о пропаже изделия "Снег". Трагедия Мордехая в том, что никто не пожелал даже попытаться его понять, не захотел серьезно поговорить с великим человеком, искренне обеспокоенным судьбой человечества. Никто, кроме Магды, от общения с которой возникал разрушительный духовный резонанс, ибо она принимала его почти безоговорочно, как любящая женщина, жаждущая служить своему кумиру, но интерпретировала по-своему. А официальные лица если и пытались с ним беседовать, то навязывая свое мнение, не вникая в глубинную суть идеи, раздражаясь неотмирностью гения, неспособного понять элементарные вещи.

Через сходную трагедию в моей антиутопии прошли многие гениальные “диссиденты”: Солженицын, Сахаров, Шафаревич и многие другие. Все они были соратниками и оппонентами друг друга. Все они в какой-то степени воплотились в Мордехае Ванюшине. Кто внешностью да семейными и профессиональными обстоятельствами, кто составляющими основной идеи, но все – неколебимой уверенностью в собственной правоте. Идиотизм фанатизма. Одержимость идеей во враждебном мире, не способном к разумному диалогу.

Солженицын, одержимый идеей низвержения “империи зла” во имя гуманности и справедливости, хочется думать, слепо не замечал, что его подкармливают враги родины, еще больше, но уже экономически заинтересованные в низвержении конкурента на мировых рынках. И, полный уверенности в своей правоте, фактически написал программу разрушения страны под названием “Как нам обустроить Россию?”. Эту программу воздвигли на знамя разрушители-политики, а мыслитель Солженицын перестал существовать как интеллектуальная единица мирового значения, став составляющей коллективного Герострата на услужении “мирового жандарма”. Империю уничтожили, пожервовав жизнью, счастьем, благополучием, элементарными человеческими правами, с такой пеной у рта отстаиваемыми, тех, кто погиб под обломками империи или был ими неизличимо покалечен. Да здравствует капитализм – светлое будущее человечества!