Пистоль и шпага
Шрифт:
Странное дело. За столом Анна чувствовала себя безмерно уставшей и мечтала о постели, но, оказавшись в ней, вдруг утратила желание спать. Повернувшись с боку на бок, сочла, что в комнате душно. Кати не было, и Анна, встав, прошлепала босыми ногами к окну. К счастью, то открывалось. Анна поняла это, нащупав (в комнате стоял сумрак) бронзовые запор и ручку. После некоторых усилий створка распахнулась. В комнату ворвалась прохлада, а следом донеслись голоса. Говорили по-французски, чему Анна удивилась. Голоса доносились из сарая напротив. Светила луна, и Анна разглядела, что ворота его открыты. Она прислушалась.
— И где вы жили за границей, Платон Сергеевич?
Анна узнала голос Кати.
— Много где, мадмуазель, — ответил ей мужской голос. Он звучал мягко и ласково. — В германских землях, французских, испанских.
— И каково там было?
— Словами не расскажешь. Хотите, я вам об этом спою?
— Сделайте милость, — согласилась Катя.
На короткое время наступила тишина, затем Анна услышала перебор струн. «Это бурбон еще и музицирует?» — удивилась она. С кем Катя ведет разговор, стало понятно сразу. В следующий миг незнакомый ей офицер запел:
Я в весеннем лесу пил березовый сок, С ненаглядной певуньей в стогу ночевал… Что имел — потерял, что любил — не сберег. Был я смел и удачлив, но счастья не знал. И носило меня, как осенний листок. Я менял города, я менял имена. Надышался я пылью заморских дорог, Где не пахли цветы, не блестела луна…Анна ощутила, как ею овладела сладкая истома. Мягкий голос невидимого певца трогал сердце, пробуждая в душе жалость и сочувствие.
Зачеркнуть бы всю жизнь и сначала начать, Полететь бы опять к певунье своей… Да узнает ли старая Родина-мать Одного из пропащих своих сыновей?..Певец умолк, и некоторое время за окном стояла тишина. Затем Катин голос с чувством произнес уже по-русски:
— До чего мне вас жалко, Платон Сергеевич! Прямо не сказать, как.
— Так пожалей меня, голубушка! — раздалось в ответ, после чего послышалась какая-то возня, и задавленный Катин голос:
— Пустите меня! Немедля! Я хозяйке пожалуюсь! Она прикажет вас высечь!
— Дворян сечь нельзя, — возразил мужчина.
— Ей можно.
— И кто у нас хозяйка? — поинтересовался невидимый собеседник Кати.
— Графиня Орлова-Чесменская, фрейлина ее императорского величества Елизаветы Алексеевны.
— Ой, боюсь, боюсь! — насмешливо сказал мужчина. — Ладно, Катенька. Не хотите, не буду настаивать. Хотя могли быть ласковее к герою войны.
— Знаю я вас, героев! — фыркнула Катя. — Чуть что — сразу лапать. Нет, чтобы с обхождением к девушке.
— Я старый солдат и не знаю слов любви.
— Все вы знаете! — возразила Катя. — Песни вон какие поете! Я таких и не слыхала прежде. Не врите, Платон Сергеевич! Стыдно вам! Во Франции жили и не научились обхождению?
— Уже покраснел, — ответил мужчина. — Жаль, что темно, и ты не видишь.
Катя прыснула.
— Веселый вы человек, Платон Сергеевич, — сказала, отсмеявшись. — Я еще побыла бы с вами, но пора. Поздно уже, хозяйка спит поди.
— Вот пусть, — возразил мужчина. — Разве мы ей мешаем?
«Еще как!» — едва не сказала Анна, но вовремя удержалась.
— Разбудим — заругает, — сказала Катя. — Ваше пение, поди, в комнатах слышно. Прощайте, Платон Сергеевич!
Из сарая донесся шорох, и в воротах показалась женская фигурка. Внезапно она остановилась и обернулась:
— Ничего вы не старый, Платон Сергеевич! Очень даже молодой!
Произнеся эти слова, Катя заспешила прочь. Заторопилась и Анна. Спешно притворив окно, она вернулась в постель и притворилась спящей. Ей почему-то не хотелось, чтобы Катя знала, что она подслушивала…
Утром Катя поделилась с хозяйкой тем, что успела выведать у необычного постояльца.
— Он бастард князя Друцкого-Озерецкого, — сообщила, помогая Анне одеваться. — Родился и вырос за границей…
Анна внимала, машинально кивая. Ею владело странное желание: вновь услышать этот ласковый голос, необычную речь и пение. Мысль была греховной. После смерти жениха, Николая Каменского [34] , Анна сторонилась мужчин, хотя они вокруг богатейшей невесты России вились во множестве. Но никто не мог заменить ей Николеньки с его пылкими речами и огненным взглядом. На его фоне другие мужчины казались пресными и скучными. И вот вдруг… «Да я его и в глаза не видела! — изумилась сама себе Анна. — Кстати…»
34
Николай Михайлович Каменский, генерал от инфантерии, выдающийся русский военачальник. Умер от изнурительной лихорадки в 1811 году в возрасте 34 лет.
— Отменно говорит по-французски и по-немецки, — завершила Катя рассказ. — А вот италийского не знает. Поет и играет на гитаре.
Она умолкла.
«Что ж не сказала, что приставал к тебе? — подумала Анна. — По душе пришлось, что ли?»
— Чай пить буду в общей зале, — сказала служанке. — Передай Тихону, чтоб сервировал на троих и позвал к столу Виллие и его спутника.
— Как скажете, ваше сиятельство, — поклонилась служанка.
Если Катя и удивилась, то не подала виду. В дороге графиня избегала есть в общем зале. Там на нее вовсю глазели, что хозяйке не нравилось. С чего это вдруг сейчас?
Ответа на этот вопрос служанка не получила, поскольку не решилась задавать. И без того хозяйка выглядела хмурой, наверное, спала плохо.
…Когда Анна вошла в зал, все было готово. На столе, покрытом белоснежной скатертью, пыхтел серебряный самовар и стояли серебярные блюда в окружении серебряных же приборов. Виллие и его спутник уже ждали, при появлении графини они поднялись со стульев.
— Доброго утра, Анна Алексеевна! — приветствовал ее лейб-хирург. — Рад видеть вас в добром здравии.
Подпоручик молча поклонился.
— И я рада вас видеть, Яков Васильевич! — ответила графиня. — Представьте мне вашего спутника.
— Подпоручик Платон Сергеевич Руцкий, младший офицер при командире отдельного летучего батальона егерей при командующем Второй армией, — сказал Виллие. — И еще лекарь, какого поискать. Подсказал мне много усовершенствований, кои пошли на пользу раненым.
Подпоручик еще раз поклонился и, выпрямившись, пристально посмотрел на Анну. В его взоре графиня не прочла ни привычного восхищения, ни подобострастия — одно любопытство. Этот бастард смотрел на нее, как равную, и Анну это уязвило. Они внимательно присмотрелась к офицеру. Худощав и высок, но не сказать, чтоб слишком — и повыше найдутся. Лицо загорелое и обветренное, но приятное глазу. На нем заметно выделялись ярко-голубые глаза. Волос темный, стрижен не по моде коротко. В уголках глаз Руцкого Анна разглядела мелкие морщинки, но они не старили бастарда, скорее придавали его облику зрелости.