Чтение онлайн

Распорядитель свистнул в свисток, поднял правую руку и заглянул в список, который держал в левой. Шум сразу улёгся. Зрители все были готовы смотреть, смеяться, поддерживать своих друзей, а в случае необходимости и строить рожи соперникам своих друзей, чтобы сбить их.

Морису, который как раз читал роман об Испании, они вдруг показались кровожадными любителями боя быков. И тут, словно в ответ на его мысли, тишину нарушил протяжный, тоскливый стон.

Распорядитель слегка нахмурился. У него было впечатление, что стон донёсся прямо из-под его ног. Он покосился на каноника Уотсона и остальных членов жюри, заподозрив, что кому-то из них уже стало невыносимо скучно и он не сумел сдержаться. Однако каноник неторопливо протирал очки, а на его толстом розовом лице сияла добродушная одобрительная улыбка. Леди Коффин и остальные двое тоже, по-видимому, ещё не успели соскучиться.

«Странно! — подумал распорядитель. — Могу по клясться, что стонал кто-то внизу, возле самой эстрады. Может быть, застонал этот бледный понурый мальчик позади каноника? Вот он шепчет что-то девочке с флейтой, а она вдруг стала вся красная… Ну, наверное, нервы не выдержали. Не стоит обращать внимания».

Он поглядел в список и откашлялся.

— Первым, — объявил он, — перед нами выступит Кевин О’Лири. Аккордеон! Спасибо, Кевин.

Под ободряющие хлопки своих приятелей на эстраду поднялся первый участник конкурса. Он широко улыбался, и эта улыбка походила на клавиатуру его инструмента — столько в ней было чёрных просветов. К его свитеру был приколот большой пучок клевера (национальная эмблема Ирландии), и леди Коффин, которая в юности была мисс Китти Донован и родилась в Ирландии, в графстве Корк, оживилась и приготовилась слушать. Боясь пропустить хотя бы одну ноту, она обернулась и строго сказала «ш-ш-ш!» сидевшей позади неё девочке, которая что-то шептала на ухо своему соседу про какого-то Энди, удивляясь, с какой стати ему вздумалось стонать…

Для Питера следующие двадцать минут прошли как во сне: он лежал вот тут, в постели, и одновременно готовился выступить на конкурсе в павильоне!

Но дело было не только в этом. Точно во сне, перед ним возникала чёткая картина зала, эстрады, он видел исполнителей и хлопал им вместе с остальными ребятами. А потом вдруг всё исчезало, и он вновь оказывался в своей спальне один и глядел в окно на пустынный парк — на деревья, траву и угол павильона.

Ведь туда его переносил только слух. Когда зрители кричали и хлопали, он слышал их и мог представить себе то, что видели и слышали они. Когда участник конкурса играл на каком-нибудь инструменте, до Питера доносились звуки музыки и его воображение дорисовывало остальное. Задорный ирландский танец, исполняемый на аккордеоне, поведал ему очень многое. Питер был хорошо знаком с Кевином О’Лири. Как-то раз, ещё до болезни, он был на дне рождения у приятеля, и Кевин играл там. Поэтому теперь Питер как будто опять видел его перед собой: пучок клевера, редкозубую улыбку, голову, как-то по-особенному наклонённую набок — ну, словом, всё.

Точно так же он мог представить себе и девочку со скрипкой, и мальчика, который играл на хрипловатом кларнете, и двух маленьких сестёр в дикарских костюмах, которые танцевали с обручами под граммофон. Ему было достаточно, если в его открытое окно доносились хотя бы два-три такта мелодии.

Но эти выступления и взрывы аплодисментов перемежались минутами полной тишины. И Питер терялся в догадках. Выступает ли мальчик-фокусник? Или девочки-акробатки? А может быть, какая-нибудь малышка декламирует стихи про цветы и про фей? Но его воображение не рисовало никаких картин. И ему начинали мерещиться всякие нелепости: чинная школьница объявляет свой номер — «Художественный писк. Больная мышь»; десятилетний гипнотизёр усыпляет весь зал — и своих соперников, и зрителей, и каноника Уотсона.

Когда наступали эти немые промежутки, Питер слышал только, как хлопочет в кухне мать, как где-то вдали гудит электровоз, как на вязах под окном шелестят крылышки прошлогодних семян.

Но вот после особенно громкого взрыва одобрительных криков и хлопков наступила минута, когда Питеру уже незачем было полагаться на свой слух. Теперь ему на помощь пришло и зрение: вдоль стены павильона пробежала маленькая девочка, разма хивая белым носовым платком, остановилась возле угла и продолжала изо всех сил махать, повернувшись к его окну. Питер вцепился в одеяло.

Это была Руфь. Она подавала ему условленный сигнал.

Следующим номером будет выступление Евы, Мориса и его, Питера.

Не говоря уж об Энди…

Как только распорядитель объявил, что мальчик и девочка, которые с таким испуганным видом поднялись на эстраду, исполнят «Русалку», каноник Уотсон устроился в кресле поудобнее. Будем откровенны — все предыдущие выступления не доставили старику особого удовольствия.

В отличие от своей приятельницы леди Коффин, он не любил ирландских танцев, а аккордеонов и вовсе терпеть не мог. Кларнеты ему, скорее, нравились — при условии, что играют на них хорошо, и притом приятную мелодию. Однако этот кларнет был надтреснут и хрипел, а «Тюремный блюз» не принадлежал к числу его любимых произведений. Правда, юная скрипачка выбрала «Венские воспоминания», напомнив ему о днях его студенческой молодости и о чудесном путешествии вверх по Дунаю, но, право же. прежде чем выступать перед публикой, девочке ещё не мешало бы поучиться играть как следует. Против карточных фокусов он ничего не имел, когда их показывают умело. И даже подражание птичьим голосам могло бы быть приятным, если бы только каждый из этих голосов — и соловья, и малиновки, и канарейки — не смахивал на свист дрозда…

И пока карточка, на которой каноник Уотсон должен был выставлять отметки исполнителям (от 0 до 10), пестрела заслуженными тройками и четвёрками. Был на ней и один сердитый нуль, и несколько снисходительных пятёрок. Каноник даже подумал, не становится ли он на старости лет чересчур придирчивым и раздражительным. Но когда объявили «Русалку», он сразу повеселел.

Старинная бодрая матросская баллада — что может быть лучше? Под её звуки он вновь переживал самые счастливые годы своей жизни — даже более счастливые, чем студенческие: те годы, когда он служил во флоте и плавал по Средиземному морю. А из матросских баллад ему особенно нравилась «Русалка». Как прекрасно спел её год назад на школьном вечере какой-то мальчик! Его, кажется, звали Питер… Браун?… Брин?.. Бейн?..

Старичок внимательно посмотрел на эстраду. Мальчик нервно облизывал губы, ожидая, когда стихнут хлопки. Нет, это другой мальчик. Как странно! Девочка с флейтой, которая будет ему аккомпанировать, куда больше похожа на этого Питера… Питера Блейна? Но мальчик совсем на него не похож, в этом каноник был твёрдо уверен. А почему Питер — Питер Лейн? — не захотел выступить на конкурсе с этой песней? Наверное, его родители куда-нибудь переехали.

Аплодисменты замерли. Зал приготовился слушать. Морис поглядел на Еву. Она кивнула. Морис набрал побольше воздуха в грудь и, как было условлено, дважды громко притопнул: бум! бум!

Каноник заморгал. Ну что же. если мальчик будет не только петь, а ещё и танцевать матросскую джигу, это тоже неплохо. Прекрасная старинная пляска, которую всегда приятно посмотреть. Но хотелось бы надеяться, что мальчик рассчитал свои силы, и такая задача ему по плечу. Джига, разумеется, вещь недурная, однако будет очень жаль, если певец, увлёкшись танцем, исполнит чудесную старинную балладу небрежно, без должной сосредоточенности.

Впрочем, обвинить мальчика на эстраде в отсутствии сосредоточенности было никак нельзя. В эту минуту его лицо было воплощением сосредоточенности. Можно даже сказать, мучительной сосредоточенности — так велико было его душевное напряжение, так старался он забыть обо всём, кроме того, что ему предстояло.

Мальчик снова топнул.

Бум! Бум!

И опять ничего не произошло. Девочка рядом с ним не заиграла па флейте. Он не начал петь. Наоборот, оба они, закрыв глаза, казалось, в томительном ожидании к чему-то прислушивались.

Бум! Бум!..

По залу прошло нетерпеливое движение. Когда и после нового топанья опять ничего не последовало, зрители недовольно загудели. Кто-то из поклонников Кевина О’Лири даже позволил себе ехидный выкрик.

— Может быть, у бедного мальчика в ноге судорога? — шепнул каноник леди Коффин.

— По-моему, помер объявили неправильно, — ответила она. — Наверное, они должны танцевать испанский танец. Но тогда почему у этой милой девочки в руках флейта, а не кастаньеты?

Бум! Бум!!

Шум смолк. Ехидные выкрики замерли на губах приятелей О’Лири, ибо на этот раз Морис в отчаянии не просто топнул, а высоко подпрыгнул.

Это было очень выразительно. Казалось, его ноги заговорили — громко и сурово. Первое «Бум!» ясно означало: «В последний раз!..» А второе «Бум!!» спрашивало: «Готов ты или нет?!» Привыкший журчать язык Мориса никогда не выражал его мыслей так кратко и чётко, как выразили их в эту минуту его приплясывающие ноги.