Чтение онлайн

Юрий Сергеевич кружил по кухне, нервно поглядывая в сторону коридора, туда, где его дочка обнимала чужого неприятного парня. Прямо-таки физическую брезгливость вызывал у него этот чернявый красавец.

– И почему он держится с ней так по-хозяйски... и улыбка у него какая-то наглая...

– Не преувеличивай! Мальчик как мальчик, красивый, между прочим... Ну, если тебе не дает покоя, что они там сидят, давай я сама их позову, – предложила Аня. – Сначала буду долго шаркать ногами, шуршать и кашлять под дверью... Нет ли у тебя чего-нибудь, что очень громко и страшно шуршит?

Аня погладила Юрия Сергеевича по голове. Вот у него почему-то ни одной седой нити. Несправедливо...

Юрий Сергеевич так счастливо учился вместе с дочерью, словно в свои сорок с небольшим начинал жизнь заново и сам собирался стать искусствоведом. Конечно, знай Юрий Сергеевич, что Маша почти что занимается почти любовью на лекциях по истории искусств в чужом институте, он бы ни за что не стал ей помогать. Но он не знал. Юрий Сергеевич внимательно изучал историю искусств и диктовал Маше шпаргалки.

Антон учился на специальности «интерьер». Для него начерталка была предметом необходимым. «Будущие интерьерщики должны уметь легко накидать чертеж любого помещения», – говорил преподаватель. Антон чертил грязно, и Маша, которая не могла «накидать» даже три проекции спичечного коробка, пыталась ему помочь начертить набело.

– Раечка, вот вид сверху... а вот оксонометрия... – объяснял Антон.

Тая от нежности, Маша преданно смотрела любимому в глаза. Все, что происходило без Антона, казалось временем, выброшенным из жизни прямиком в помойку.

Маша у Антона не бывала. Вся их совместная жизнь проходила у нее. Все сложные задания они поначалу делали вместе, например отмывку. Вместе вычертили храм Посейдона, затем наложили лист ватмана на подрамник и туго затянули. Юрий Сергеевич всегда смотрел на Антона как вежливая собака на чужих, а тут не выдержал, вмешался.

– Ты, главное, узлы затяни! – кричал Юрий Сергеевич, кружа вокруг подрамника. Маша никогда еще не видела его таким возбужденным. – Затягивай узлы! Если высохнет неправильно, образуются усы...

Храм Посейдона сох ночью в лежачем положении. Юрий Сергеевич уступил храму свою комнату, сам отправился ночевать на кухню. Утром Маша услышала горестное бормотание отца:

– Вот черт, лопнул. Взял и лопнул... Что же мы сделали неправильно?

Переделывали храм Посейдона Юрий Сергеевич с Антоном вдвоем. Маша слонялась вокруг и любовалась. Антон с отцом, двое мужчин, делают общее дело, и она, женщина, рядом, как положено. Отмывка завершалась слоями – построить тени, затем отмыть... очень кропотливое занятие. Слишком кропотливое для влюбленной Маши.

Берта Семеновна твердила Маше:

– Недопустимо погружаться в свой предмет. – «Предметом» она называла любимого, партнера, мальчика, кавалера, в общем, «предметом» в данной ситуации был Антон. – Необходимо развивать себя как личность, – говорила Бабушка, выражая лицом презрение к разным клушам, которые растворялись в своих Мишах, Петях, Колях...

– А как же ты сама, Бабуля? – намекала Маша.

Берта Семеновна не удостаивала внучку ответом. И без слов понятно было: разве можно сравнить Сергея Ивановича с Мишами, Петями, Колями!

Постепенно Маша со всеми в Мухе перезнакомилась. Мухинские девочки бесконечно сидели в кафе на первом этаже, пили кофе, знакомились. Маленькое кафе было только для преподавателей, но особо предприимчивые девчонки просачивались и туда. Маша с ними не бывала, ей знакомиться было не к чему. Антон учился старательно, с ним и Маше кое-что как будущему искусствоведу полезное перепадало. Пока Маша до трех часов дня страдала без Антона в академии, у Антона были «спецы» – рисунок, живопись, композиция. Маше очень хотелось, чтобы он ее после занятий в академии хотя бы раз встретил, но Антон «спецы» не пропускал. Но ведь если перебежать дорогу, переехать на любом троллейбусе Неву («Девушка, что вы ходите взад-вперед по троллейбусу! Быстрее не будет!» – раздраженно сказала Маше старушка в троллейбусе. А Маше казалось, что будет!), то от Дворцовой можно добежать до Мухинского училища за двадцать шесть минут.

Маше повезло. Основная учеба у Антона начиналась после занятий, в мастерских. Учились у одногруппников-«старичков». Студенты после художественных училищ устраивали мастер-классы, они уже писали темперой. У одних Антону нравилась палитра, у других «приспособка». Маше особенно любопытно было рассматривать «приспособку» – ножи, заточки. Специально сваренная резинка, похожая на желтый студень, называлась «клячка». К этой резинке Маша испытывала прямо-таки физическую страсть. Ей ужасно хотелось «клячку» съесть. Машу привлекало все – то, что ребята учились друг у друга, и что Антону все интересно, и как страстно он хочет все постичь, всему научиться.

– Я понял, если акварель писать слишком плотно, она становится гуашевой, – удовлетворенно замечал Антон. – И еще я теперь знаю... добавлять белила – дурной тон. Краска становится мутной, не акварель и не гуашь...

Маша кивала. Антон уже перенял особый шик старшекурсников – рисовать мягким материалом на грунтованной бумаге. Иногда Маша заглядывала вместе с ним на пятый этаж. Там пахло маслом и скипидаром и ходили Антоновы боги – только там, на «монументальной живописи», писали маслом.

Дважды в неделю проводились вечерние наброски. Антон не пропустил ни разу. Маша сидела рядом с ним, за компанию делала наброски с обнаженной натуры. Натурщица – алкоголичка по прозвищу Сиська, похожая на усохшую веточку с пустыми мешочками грудей и треугольными коленками, – считала Муху своей вотчиной. Она приходила днем, валандалась по мастерским, обнаруживалась то в буфете, то в курилке, жалкая, с телом, известным студентам до каждой клеточки, как не бывает изучено даже тело любовницы.

Однажды вахтерша попросила ее посидеть минуточку на вахте. В восторге от выпавшей ей на миг важности, натурщица принялась спрашивать у всех студенческие билеты. Надо же было случиться, что как раз в эту минуту в училище приехал крупный партийный начальник. Окруженный журналистами, партийный начальник вальяжно вошел в вестибюль, но был остановлен. Бдительная усохшая веточка с начальственной важностью на испитом лице требовала у пожилого партийного руководителя студенческий билет. Сиська держалась стойко, согласно инструкции. Так и не пустила! Антон превыше всего ценил в жизни художественность, и его поразила страстность, с какой Сиська проживала свой звездный час. С тех пор у Антона были с ней особые отношения. Он называл Сиську Ларисой Петровной, приносил, угощал и беседовал.

«Настоящие мужчины жалеют сирых и убогих!» – гордилась Маша.

А еще настоящие мужчины, оказывается, очень противоречивы. Оказывается, что чужие слова для них очень важны.

Главными учебными событиями, когда определялось, кто ты и чего стоишь, были развески, иначе говоря, преподавательский обход студенческих работ. Все подачи делались в последнюю ночь перед развеской, все оставались в Мухе на ночь. Все, кроме Маши. Маша уходила домой, чувствуя себя отвергнутой хорошей девочкой – Красной Шапочкой, вынужденной нести бабушке пирожки и горшочек с маслом, пока остальные творят, выпивают и живут интересно. Студенческие работы, подачи, вывешивали на стенах или раскладывали на полу в Молодежном зале.

На первый для Антона обход Маша вошла в Молодежный зал в два приема. Сначала просто коснулась бронзовой ручки, ощутив мгновенный, как вздох, трепет, и через секунду потянула огромную дубовую дверь на себя. Тянешь-потянешь дверь, наконец входишь. На полу лежат работы или на стенках висят. И среди них – Антонова.

Антон помногу переделывал, сомневался. Пока шел обход, Маша от волнения сгрызла ноготь, чего за ней прежде не водилось, а Антон старательно говорил на посторонние темы.

Антон получил тройку.

– Ты знаешь, кому не понравилась моя подача? – спросил он, глядя мимо Маши. – Этому Кретину Ивановичу. Придурку, который карандаша не умеет держать! Знаешь, как он себя называет? Лучший художник среди альпинистов, лучший альпинист среди художников.

Маше казалось, что тройка за подачу – не трагедия. Вот если бы не приняли, переделывать пришлось, такая морока, а тройка... подумаешь!

– Вот и организовывал бы конкурс детских рисунков на горнолыжном курорте, – огрызнулся Антон. Он так злился, что рефлекторно сжимал кулаки. – Пробил голову в горах... а теперь берется критиковать мои работы.

Маша хотела Антона утешить:

– А мой папа говорит, критика нужна художнику, чтобы разъединиться со своим творением. А еще говорит, что все великие переставали творить после получения Нобелевской премии. От недостатка критики. Наш «альпинист» хочет, чтобы ты творил.

Она погладила Антона по голове, как маленького мальчика, и, как маленький мальчик, он тут же захотел сделать маме больно...

– Ты что думаешь, мне нужны твои утешения?

Дернулся от Маши, как от неприятного запаха, ушел куда-то. Оглянулся. Все-таки оглянулся, ура!

– Раечка, через десять минут на нашей скамейке.

Маша просидела на скамейке в соседнем дворе почти два часа, то порываясь уйти, то делая перед собой вид, что вроде как задремала и забыла – ах-ах, сколько же это времени прошло, а я и не заметила! Когда Антон подошел к ней – танцующая походка, длинные ноги, плечи немного сутулые, поднятый воротник похожей на военную черной куртки, – любимый, – Маша состроила независимое лицо и защебетала небрежно-весело. Будто ничего и не было, будто не ждала два часа. Если показать, что он ее обидел, получится стыдно, унизительно. Гораздо лучше сделать вид, что ничего не произошло, все нормально.

Маша выпросила у Кости для Антона большие колонковые кисти, Косте выдали в Союзе художников, – страшный дефицит. Антон радовался, простил Машу за нечуткость.

От дуновения критики Антон впадал в вялую истерику. Чужие слова, любые, были для него очень важны. Мастер – модный архитектор, делал «Прибалтийскую», «Пулковскую», сказал: «Я сразу вычисляю, кто сможет заниматься интерьером. Вы, Антон, сможете, вы законченный художник». Парень был счастлив целую минуту, пока не грохнул общий смех. Игра слов превратила Антонов триумф в дежурную шутку. Теперь каждый мог подойти и глубокомысленно кивнуть на мазню соседа: «Вы законченный художник».

Маша мельком думала – восхищение, преданность и все подобные штучки полагаются женщине! Женщине или настоящему художнику, человеку с тонкой душевной организацией. Значит, Антон у нее – настоящий художник.

Трижды в неделю Аркадия Васильевна вела в поликлинике вечерний прием, и Маша с Антоном после занятий отправлялись к Нине. Не желая терять ни минуты, ловили на Фонтанке такси, врывались к Нине и, тяжело дыша, останавливались в прихожей, словно с разбегу ударившись лбом в стенку. Дальше происходило церемонное чаепитие. Нина беседовала, Маша с Антоном сидели с занятыми друг другом лицами. Как только Антон, нервно поглядывая на часы, начинал приплясывать на своем стуле, бессмысленно улыбался и забывал участвовать в беседе, Нина, розовея от смущения, неопределенно произносила:

– Пойду посмотрю... – и уходила на кухню.

Каким-то непостижимым образом она умудрялась спиной дать понять Маше, сколько у них времени. Нина еще была в комнате, а Антон уже бросался к нижнему ящику шкафа, где под Ниниными трусиками и лифчиками хранилась их с Машей личная простыня.

Иногда у Маши с любимым был час, иногда полчаса, это зависело от расписания жизни соседей.

– Я же не могу высиживать на кухне часами, соседи догадаются, – виновато оправдывалась Нина.

Маша, такая смелая в темном лекционном зале, в Нининой постели расставалась с девственностью занудно и тянуче. Бабушка никогда не объясняла Маше, что «это» нельзя. Значит, само собой подразумевалось, что «это» так нельзя, что даже говорить об этом было бы глупо. Маше казалось, произойдет нечто страшное. В русской литературе это называется «лишиться чести». Мужская честь – это дуэль с трех шагов, не заплатил карточный проигрыш – застрелился, а ее, Машина, честь, пользуясь терминами учебника анатомии, в собственной «девственной плеве». Пока Маша с Антоном сплетаются в объятиях на чужой простыне, честь при Маше, а если «плева» будет нарушена, то все – ищи тогда Машину честь.

На лекциях, под пледом у себя в комнате за закрытой от родителей дверью, где ничего окончательного случиться не могло, она испытывала настоящую страсть и с досадой останавливалась, мечтая о продолжении у Нины. Но каждый раз оказывалось странное – на лекции было лучше, чем на одолженной простыне в Нининой кровати. Получалось, что их оборванный, игрушечный акт любви Антон совершал не с ней, а над ней.

Маша боялась. Она была с Антоном уже почти единым существом, но в самый последний миг уворачивалась, смеялась, жеманилась, притворялась важной и независимой.

– По моему сценарию это сегодня не предусмотрено.

Внутри все дрожало, – а что предусмотрено по его сценарию? Ведь в книгах от барышень ничего не зависело, они покорно ожидали своей судьбы: полюбит и возьмет замуж или обольстит и бросит. Опозоренную.

Для надежности Маша надевала две пары колготок, своеобразный пояс девственности. Почему-то ей казалось, что, пока Антон потратит столько времени на суету с таким количеством капроновой ткани, Нина вернется, и все как-нибудь обойдется.

Маша с Антоном у Нины, а наверху Бабушка с Дедом. Не знают, что их Принцессу обнимает Антон на Нининой кровати.

Все это продолжалось долго. Два, три месяца или дольше, не важно. Для них это оказалось долго. Антон был разочарован – Маша его обманула. Вся ее смелая страстность вышла обманом, найденный роскошный кошелек внутри оказался пуст. Они по-прежнему приходили к Нине, правда, реже – раз, изредка два в неделю. Пили чай, будто обреченно приступая к заведомо проигранному бою, стелили свою простынь, ложились в постель и вымученно повторяли ставший уже привычным ритуал – можно все, кроме... единственного, ради чего Антон мчался к Нине. На пике его неинтереса к ней Маша и уступила.

– Он меня больше не хочет. – Наспех одевшись, Маша выскочила на кухню в надетой задом наперед блузке и прилипла к Нининому уху. – Мы лежим в постели, а у него не... ну, ты понимаешь! Что мне делать?! – В Машиных глазах плескались неловкость и стыд, будто ее только что обозвали нелепой уродиной.

– Ты слишком долго его мучаешь, – ответила Нина. – С мужчинами так нельзя. А то он уйдет к более опытной женщине.

– Ты правда так думаешь? – испуганно вскинулась Маша и, схватив по пути горсть нарезанной морковки, понеслась обратно в комнату, на ходу расстегивая блузку.

Пока Нина под насмешливым взглядом что-то заподозрившей соседки делала бесконечный салат и резала овощи для супа так медленно, словно вместо рук у нее вялые тюленьи плавники, Маша наконец обронила на Нининой кровати свою девичью честь.

Маша испуганно смотрела на запачканную кровью простыню. Антон давно ушел, а Маша с Ниной все еще судорожно метались между комнатой и ванной, отстирывали кровавое пятно, сушили мокрую простыню утюгом, обнаружив желтоватый след, снова стирали. Великое событие свершилось, но почему-то уже не имело для Маши никакого значения. Важно было только оттереть кровь.

– Помнишь, как Белочка и Тамарочка скатерть стирали-стирали, а потом под диван засунули? – в робкой надежде закончить большую стирку предложила Маша.

– Ниночка? – испугалась зоркая Аркадия Васильевна, мгновенно углядев еле заметное пятнышко крови на своем чистейшем полу.

– У меня шла кровь из носа, – тут же нашлась Нина.

– Немедленно в постель. Носовые кровотечения вовсе не так безобидны, как кажется.

Вместо того чтобы пойти вечером в кино и затем в гости, Нина весь вечер пролежала в постели под бдительным уходом Аркадии Васильевны – таблетка кровоостанавливающая, таблетка, сужающая сосуды, чай горячий каждые двадцать минут.

Похоже, из двух классических вариантов после «оболь-щения» – «позвать замуж» или «бросить» – Маше достался второй. Машина потеря девственности не стала событием ни для нее, ни для Антона, слишком уж долгими и мучительными были подходы. Для Маши подвиг, а для Антона так, еще одно приятное дело в череде жизненных приятностей, как теперь сказали бы, «вкусовая добавка».

– Знаешь, Свининка, ему, конечно, хочется сюда со мной приходить, он же мужчина, – важно, гордясь своим Антоном, поведала Маша, – но... будто по обязанности. Есть дела – пойти на этюды или на лекции, а следующее по списку дело – любовь со мной. Мне обидно. Я спрашиваю: «Ты меня любишь?» А он улыбается и кивает. Вроде «да», а вроде и «нет».

Маше было очень важно услышать «люблю», а ему почему-то было важно ни за что этих слов не произнести.

– Ты самая милая, любимая, ты моя девочка, – шептал он в ответ.

В постели шептал. А не в постели просто улыбался, чуть растерянно, будто его врасплох застали.

– Ты все придумываешь. Кивает, значит, любит. И как можно тебя не любить? – удивляется Нина.

Антон от нее уходит, казалось Маше. Уходит понемножку, возвращается обратно и снова уходит. Они бывали вдвоем два раза в неделю. По дороге к Нине и у Нины. У Нины не разговаривали, на разговоры никогда не хватало времени. Антон вскакивал, одевался, торопился уходить. Однажды Маша, приняв томную позу, произнесла:

– Не забудь положить деньги на комод.

– В смысле? – удивился парень.

– Ну как же, ты ко мне теперь как в заведение ходишь.

– Раечка, ты что, я же люблю тебя, – неожиданно брякнул он.

Антон шептал ласковые слова, терся о ее шею, а Маша тихонько хлюпнула носом от неожиданного счастья.

Больше стало тусовки, компаний, чем отдельных отношений. Маше хотелось гулять вдвоем, так, чтобы листья под ногами шуршали, или снег тихо падал, или звезды на них светили.

– А Антон всегда хочет быть в компании, веселиться, – жаловалась она Нине.

Маша вела его за руку в Эрмитаж, мечтая, как они будут голова к голове, дыхание к дыханию рассматривать «Апостолов Петра и Павла» Эль Греко, а потом, держась за руки, переходить к Мурильо. Говорят, она похожа на его розовых, тонких и пухлощеких то ли ангелов, то ли девушек... Маша, кстати, заранее подготовилась к этой интимной экскурсии, прочитала заранее про всех испанцев.

У скамейки под главной лестницей, у входа в туалет, Антон замедлился.

– Подожду тебя тут.

Назло Маше. Чтоб он провалился, этот Эрмитаж! Зачем ей Эль Греко, зачем Мурильо?! Без Антона!

Компания, где они обычно веселились, была повзрослее, со старших курсов. Девушки веселые и раскованные, пили, танцевали, много смеялись над глупыми, как казалось Маше, детскими шутками. Все хохотали, и Маша со всеми, не сводя требовательного взгляда со своего кумира. Помнит ли он, что она здесь, для него. Он помнил не всегда.

Однажды услышала чьи-то слова:

– Она у тебя какая-то убогая!

«Это я убогая?» – Маша так удивилась, что даже позабыла обидеться.

– Он ухаживает за девушками на моих глазах. Он может бросить меня одну в компании. Он кричал, что я веду себя как детсадовка, – давясь слезами, перечисляла Маша.

Нина, единственная наперсница, сама чуть не плача от жалости, советовала:

– А ты будь помягче, делай, как он хочет...

Посреди веселья, застолья, танцев Маша говорила капризно: «Хочу гулять!» И Антон в ответ недоуменно крутил пальцем у виска.

– Пойдем. – Она тянула его к выходу.

Пойманный ею то на полуфлирте, то на полушутке, Антон оглядывался, не хотел уходить. Маша выводила его на улицу, как строгая мама малыша из песочницы. Ей хотелось романтически посидеть на скамейке.

Обижалась, не поймав его взгляда, подтверждающего – я с тобой, я тебя люблю. Если шли куда-то все вместе, могла развернуться и показать, что уходит с полдороги. Медленно. Антон оставался с ней, уговаривал.

Могла забиться в угол и молчать, смотреть из угла грустно-укоряюще. Или вдруг сорваться и убежать демонстративно. Чтобы он бросился за ней. Догнал чтобы, обхватил руками, прошептал: «Ты моя единственная».

Антон иногда бросался за ней, а иногда нет. Однажды Маше пришлось подождать на улице минут десять, а когда он наконец вышел, сделать вид, что не может поймать такси, а вовсе не ждет его.

Понимала, что «выясняет отношения», но ничего не могла с собой поделать. Губы сами складывались плаксивой гузкой, и слова получались пошло-унылые, не Машины: «Опять ты...»

– Раечка, я свинья и практикую с тобой «свинский образ обращения». – Чаще всего Антон не желал с ней связываться, ему легче попросить прощения.

– Ты хочешь только встречаться со мной у Нины! Тебе все равно, если я ночью умру... – трагически шептала Маша, глядя вдаль.

Антон удивленно пожимал плечами:

– Ты что, плохо себя чувствуешь, Раечка?

Истерически требовала отношений какая-то свихнувшаяся, ненастоящая Маша, а с Ниной разговаривала прежняя, умная, веселая, общая любимица, принцесса.

– Сижу, как мумия барана, и смотрю на него! – Маша уставилась на Нину застывшим взглядом и изобразила полное отупение, даже челюсть немного отвалила вниз. – Вот так!

Врет Машка, это не может быть правдой! Маша, с ее необыкновенно обаятельными гримасками, с таким особенным, только ее, обаянием, со стихами, была всегда как... театр. Да, именно так, будто смотришь спектакль, весь состоящий из одной Маши.

– Я так глупо себя веду! Как влюбленная клуша, – продолжала подруга-принцесса.

Маша всегда ощущала – в ней словно жило что-то. Это «что-то» веселилось и плясало, кривлялось и стреляло глазами. «Что-то» рассказывало смешно, так, что все вокруг смеялись и хотели с ней дружить, сочиняло стихи и придумывало небылицы. Когда они с Антоном бывали наедине, «что-то» иногда было, иногда нет. А вот если они с Антоном были на людях вместе, как пара, «что-то» скукоживалось, как старый выброшенный сапог на морозе. Маша даже двигалась неловко, боком, руки болтались вдоль тела, как у Буратино на шарнирах, ноги по-петушиному выступали впереди нее.

– Да-да, я даже танцевать не могу. Не хочешь – не верь, Свининища!

– Почему ты так глупо себя ведешь? – эхом повторила Нина. – Почему?

– А почему люди вообще делают глупости? Невыгодные им? Я же не дура, понимаю, что ему нравится, когда я веселая и сама по себе.

– Тогда будь веселая и сама по себе.

– Не буду. Я – баранья мумия.

Не могла, зашлась. Так хотелось, чтобы понял – это не означает, будто она, Маша, глупая гусыня, это она просто кричит: «Я тебя люблю!» И Антон, первый, единственный, должен ее любить. А он почему-то всегда хотел немножко ее унизить. Ну и с кем же тогда Маше оставаться собой-принцессой?! С Дядей Федором прежние их отношения взаимного обожания-поклонения как-то разладились, потускнели. Маша не виновата – Дядя Федор остался в детстве. Он такой же, как все, – ничего в ней, Маше, не понимает.

Маша утешала себя Бобиным привычным восхищением. Будто скидывая тесные нарядные туфли, торопливо ныряла в пушистые тапочки, ощущала наконец уютную домашнюю расслабленность. С Бобой она была не «бараньей мумией», а прежней собой-принцессой, общей главной любимицей и дедушкиной внучкой.

Основным фоном Бобиной внутренней жизни было беспокойство. Если бы Бобу спросили, что же именно его беспокоит, вряд ли он смог бы ответить. Он всегда размышлял только в категориях «вчера» и «завтра». Но ведь никому не дано изменить то, что случилось, как и знать, что будет потом. Вот Боба и волновался. О глобальных «завтра» и о мелких, пустяковых. Мама должна быть здорова ВСЕГДА, родители стареют и когда-нибудь вообще умрут, он должен стать настоящим, достойным своего отца «старшим сыном». Что думает о нем отец, скоро ли Маша поймет, что красавчик Антон – шелуха в Машиной жизни, а сам Боба любит ее надолго-навсегда... Мелкие будничные «завтра» – институтские контрольные и экзамены, возможные поводы ближайшего отцовского недовольства, нестыковки в завтрашних планах – беспокоили Бобу еще мучительней. Он уже засыпал и вдруг резко, словно окаченный ледяным душем, возвращался в сознание с абсолютно чистой головой и заново начинал перебирать события дня прошедшего и дня завтрашнего.

А Маша так вкусно наслаждалась всем сиюминутным, сейчашним! Ей всегда было красиво сейчас – сейчас смешно и сейчас вкусно пахло. Этим она Бобу и притягивала. Не просто любимая девушка, а целый мир. Даже дышала Маша так, что Бобе рядом с ней становилось радостно – надо же, оказывается, ВОЗДУХ! Малышей умела выглядывать смешных, выцепить из толпы особенных, трогательных, старушек, – а сам Боба, без нее, ничего такого не видел... Поездка с Машей в трамвае превращалась в интригу – путешествие по людям. Она могла в минуту сочинить чей-то характер, набросать чью-то судьбу. И всегда выходило, что эти, придуманные, судьбы светлее, чем скорее всего были в реальности. Либо вообще в границах реальности не умещались.

– Посмотри на этого дядьку в останках шляпы. – Маша кивнула на совсем уж пропащего пьяницу, храпящего на соседнем сиденье. – У него оч-чень интеллигентное лицо... Он – бывший китайский шпион. В Китае ему сделали операцию по расширению разреза глаз. И забросили в Узбекистан по принципу риса. В Узбекистане едят плов, а в Китае рис, и они решили, что ему легко будет внедриться. И вот он внедрился и приступил к первой трапезе плова... но он же не умел есть ничем, кроме палочек! Он сорвал веточки с куста и кинулся веточками есть. «Штирлиц был на грани провала...» Вот и он тоже. В конце концов выслали обратно в Китай. И что ты думаешь? В Китае его не приняли. Им не подошел его новый разрез глаз. – Боба засмеялся, любуясь Машей. – Нет, не так! – передумала она. – Он был художник и писал батальные полотна. На них сплошные военачальники. Но лучше всего ему удавались лошади и собаки-санитары. Потом он переквалифицировался в художника-анималиста. Один высокий начальник попросил написать его портрет. Но поскольку он уже переквалифицировался, то написал портрет в условной форме, в виде козла... Тут-то его карьера и закончилась...

– И-и, – тоненько всхлипнул Боба. – Давай дадим ему денег на кисти и краски. А для Антона ты тоже так придумываешь? – спросил Боба и стал похож на Тигру, которого Пух и Пятачок не берут с собой на прогулку.