Чтение онлайн

Девятое декабря. Быстро прикинул в уме. Я заселился в эту квартиру пятого ноября, сразу после того разговора с Червиным в его кабинете, после могилы Федора Семеновича.

Значит, прошло больше месяца. Больше месяца я не выходил из этой квартиры, полностью погруженный в практику, начисто забыв о времени. И в последний раз открывал дверь молчаливому курьеру с ящиком еды… дней десять назад, не меньше.

— Понятно, — сказал, и сразу же двинулся к вешалке в прихожей, где висела моя единственная поношенная, но крепкая куртка.

Рубаха, в которой я практиковал, прилипла к спине и была откровенно мала: мышцы плеч, груди и спины напрягали ткань до предела, швы трещали. Но искать что-то другое времени и возможности не было. Я просто натянул куртку прямо поверх рубахи, едва застегнув ее на одну, самую нижнюю пуговицу. Ткань натянулась на плечах и груди, но выдержала.

— Пойдем, — бросил через плечо Грише, уже открывая входную дверь на лестничную клетку.

Ледяной, промозглый воздух декабря, пахнущий угольной гарью и снежной сыростью, приятно ударил в лицо от сквозняка из-за распахнутых окон. Я даже не почувствовал холода — тело, перешедшее на Плоть Духа, стало практически невосприимчиво к таким температурам.

Пудов, ежась и втягивая голову в плечи, выскочил за мной, торопливо захлопывая дверь.

— Ты хоть шапку бы наде… — начал он бурчать, но я уже спускался по темной холодной лестнице не оглядываясь, лишь слухом отмечая его торопливые шаги и отрывистое дыхание где-то сзади.

Морозный декабрьский воздух Мильска заставлял немного слипаться ноздри. Напарник, задыхаясь и выпуская клубы пара, пытался поспевать за моим шагом, который я неосознанно ускорил, двигаясь той же плавной, экономичной и быстрой походкой, что отрабатывал в переходах между позами — без лишних движений, с минимальной потерей энергии.

— Постой, эй, куда бежишь-то как угорелый! — хрипел он, спотыкаясь о неровный, покрытый ледяной коркой булыжник мостовой. — Адрес я знаю! Это недалеко, складской район. Бегом не надо — все равно все уже началось!

Я лишь коротко кивнул, позволяя ему взять инициативу в выборе пути, но продолжал двигаться плавно и почти бесшумно, в отличие от его шаркающих и спотыкающихся шагов. Зимний город, которого я, по сути, еще ни разу не видел, мелькал вокруг серой и белой мглой: заснеженные остроконечные крыши, черные струйки дыма из труб, редкие прохожие, кутающиеся в поношенные тулупы и шали.

Мои мысли были сфокусированы не на унылом пейзаже, а на предстоящем действе. Сходка. Представление банде. Первый публичный выход в новой роли.

Гриша, отдуваясь, привел меня в самый глухой район старых доков, к бесконечному ряду одноэтажных, длинных кирпичных складов. Снег здесь был серым от угольной пыли и грязи, воздух пах рыбой, дегтем и гниющим деревянным волокном.

Мы остановились у одного из таких зданий — ничем не примечательного, с облезшей когда-то зеленой краской на огромных воротах и грязными, потрескавшимися окнами под самой крышей. Над входом висела жестяная, покореженная вывеска «Склад № 15» — обычная, рабочая, ничем не выделяющаяся.

Я даже мысленно отметил, что проходил мимо этого места пару раз, когда вслепую рыскал по порту в поисках хоть каких-то следов «Червонной Руки».

— Вот он, гадюшник, — Пудов указал пальцем в растопыренной варежке на небольшую неприметную калитку, вделанную в массивные, наглухо закрытые ворота. Она была приоткрыта на палец. — Проходи. Только приготовься. Там атмосфера, я тебе скажу, накалена до предела.

Мы вошли внутрь. Контраст с промозглой, тихой улицей был разительным. Если снаружи склад казался заброшенным и мертвым, то внутри царила оживленная, мрачная жизнь.

Пространство было огромным, и под высоким закопченным потолком гуляли ледяные сквозняки. Высокие стеллажи, заставленные ящиками и тюками, образовывали настоящие лабиринты, но в центре, на расчищенном от хлама участке голого бетонного пола, столпилось человек пятьдесят.

Все они смотрели в одну точку — на импровизированный постамент, сложенный из нескольких прочных деревянных ящиков. На нем стояли двое.

Червин. Он был одет в приличный бушлат, пустой левый рукав аккуратно подвернут и пристегнут булавкой. Лицо, освещенное тусклым светом нескольких керосиновых ламп, подвешенных на крюках, было каменно-непроницаемым, как всегда.

Но в уголках глаз, в едва заметном напряжении желваков я уловил сдерживаемую злость. Он слушал, стоя почти неподвижно — как скала, о которую бьются волны.

И второй — молодой мужчина лет тридцати. Высокий, стройный, почти худощавый, одетый с подчеркнутой, почти щегольской аккуратностью в темно-серый бекеш. Его лицо было гладким, ухоженным, с острыми, высокими скулами и холодными светлыми глазами, которые сейчас горели праведным негодованием.

Это должен был быть Олег Ратников, племянник Червина и лидер Стеклянного Глаза. Он говорил, и его голос, громкий, уверенный и хорошо поставленный, резал гул толпы, не оставляя места для других звуков.

— … и это, братья, я повторяю, не просто вопрос денег! — Ратников развел руками, обращаясь к собравшимся. Его движения были плавными, отрепетированными, как у актера на сцене. — Это вопрос наших принципов! Верности друг другу и общему делу! Каждая копейка, вырученная нашим общим трудом, общим риском, общими потом и кровью, должна работать на укрепление Руки! На развитие! А не уходить в песок! Не тратиться на сомнительные, ничем не подкрепленные авантюры и личные, старческие прихоти!

Он повернулся к Червину, и его тон стал почти снисходительным, что в данной ситуации было в разы хуже прямой агрессии или оскорбления.

— Иван Петрович, мы все тебя уважаем. Ты — наш основатель. Наша легенда. Тень, под которой мы росли. Но даже легенды могут уставать. Могут терять былую хватку. Могут позволять сердцу руководить разумом. Тратить несколько тысяч полновесных рублей — целое состояние для многих здесь — на какого-то неизвестного пришлого парнишку с подпольных боев? Без совета с братией? Без всякого, подчеркиваю, всякого внятного объяснения? Это называется, прости за прямоту, воровством. Или старческим маразмом. И то, и другое, братья, для лидера нашей организации смерти подобно. Смерти для всех нас!

Толпа зашепталась, загудела, как растревоженный улей. Я быстро пробежался взглядом по ближайшим лицам. Видел разные эмоции: одни открыто кивали в согласии с Ратниковым, и их глаза блестели от поддержки, другие смотрели на Червина с немой надеждой или тяжелым сочувствием, понимая, что бьют по своему же.

В дальнем ряду я заметил Старого, прислонившегося к стеллажу. Он стоял, скрестив мощные руки на груди, и его взгляд был невозмутимо-оценивающим, холодным и точным, как на ринге.

Он смотрел на Червина, изучая его реакцию, потом скользнул по Ратникову, оценивая его игру, потом его глаза медленно, без суеты, оглядели толпу и встретились с моими.