Чтение онлайн

Пора было уходить. Мандриков встал из-за стола, взял на руку накидку, надел шляпу. Он протянул руку Нине Георгиевне:

— До свидания. Спасибо за гостеприимство.

— Если надо… приходите… пожалуйста, — сбиваясь, говорила женщина, провожая Мандрикова до порога.

Он вышел на залитую августовским солнцем улицу, оглянулся, достал из кармана очки с синими стеклами, надел их и торопливо зашагал в сторону Первой Речки. Можно было не спешить. До встречи у «Иллюзиона» было еще много времени.

…Этот солнечный жаркий день казался Мандрикову бесконечным. Он бродил по раскаленным, заполненным духотой улицам, отсиживался в китайских харчевнях, где до тошноты пахло горелым соевым маслом, а синеватый дымок, неподвижно висевший в воздухе, ел глаза, вызывал кашель. Заглянул Михаил Сергеевич и на Семеновский базар. Кричали продавцы у лотков и в лавчонках, расхваливая свой товар. Кореянки в белоснежных платьях безмолвно, с застывшими бронзовыми древними лицами стояли у широких корзин, полных красного перца и овощей. Звонко и весело предлагали торговцы свежую рыбу, черных, похожих на огурцы, трепангов, лежавших в мелких, наполненных водой корытцах, серых шелестящих чилимов, черепах и моллюсков в кадках… Шумел, гудел базар, и, казалось, здесь никому не было дела до войны, до интервентов, колчаковцев, до революции…

Мандриков вышел на берег Семеновского ковша, отгороженного от Амурского залива тонким усом насыпанного из камня брекватора [13] . В ковше было тесно от рыбацких шаланд, а впереди лежал Амурский залив. От его голубой глади веяло приятной, пахнущей водорослями прохладой. Мандриков жадно вдыхал запах моря, такой родной, близкий, что защемило сердце.

«Кончится война, и, когда здесь, на Дальнем Востоке, будет советская власть, пойду снова на корабль», — думал Мандриков, глядя на залив.

У самых ног, среди камней, обросших тонкой и шелковистой морской травой, ракушками, всхлипывала вода с зеленоватым отливом. Сквозь нее можно было видеть, как между камней пробегают маленькие крабы, серебристыми блестками мелькают рыбки. Жадно раскрыв створки, лежал черно-фиолетовый моллюск, и было видно, как от подводного течения колышется его нежная бледно-розовая мантия.

Белыми хлопьями взмывали чайки, снова садились на голубую воду, и в этот момент они очень походили на нежные цветы. Мандриков чувствовал себя необычно легко. Его оставила постоянная тревога, ощущение опасности. Мандриков следил за чайками, подняв к небу лицо. Он был сейчас такой же вольный и свободный. «Скоро, скоро придет время, — думал он, — когда все наши люди будут такими же свободными, как и эти чайки. Свобода! Что может быть дороже, чем свобода! Без нее нет настоящего человека».

Мандриков прикрыл глаза и прислушался, как в нем поднимались ненависть и новые силы. Он обернулся к городу, изнывающему под знойным солнцем. Как красив Владивосток! И вот улицы этого русского города сейчас топчут башмаки интервентов, колчаковцев, которые забыли о том, что они русские. Мандриков надел темные очки, и все потемнело, стало однотонным, мрачным. Он невольно подумал: «Вот истинный цвет города и его жизни сейчас». Забыв о море, Михаил Сергеевич зашагал по брекватору к берегу. Погруженный в свои думы, он миновал базар и направился на Первую Речку по переулкам и многолюдным улицам. Со стороны он выглядел очень спешащим деловым человеком, каких было много в те годы во Владивостоке. Их звали коммерсантами, хотя дела их больше походили на обыкновенное жульничество.

К «Иллюзиону» Михаил Сергеевич подошел, когда начало темнеть. Мандриков остановился у витрины. Женщина на афише уже успела пожелтеть, как и пальмовая ветвь в ее руках.

— Сергеич, — услышал Мандриков. Он обернулся и увидел Новикова.

— Жив! — Мандриков обнял рабочего, прижал к себе. Тот добродушно ворчал:

— Тише, медведь. Раздавишь. Пошли!

— Что же вчера с тобой случилось? Ждал, ждал…

— Потом, — отмахнулся тот и повел Мандрикова к домику у мельницы. На условный стук им сразу же открыли дверь. Товарищ Роман был здесь. Он только что пришел и сейчас вместе с Берзиным пил чай.

— Как раз вовремя, — приветствовал он. — Ну, здравствуй, Михаил Сергеевич. Соскучился по тебе, — Роман поднялся навстречу.

Мандриков улыбнулся, счастливый, что снова среди своих, что кончилось его затворничество. Он забыл гневные фразы, которые приготовил для комитета. Берзин невозмутимо продолжал прихлебывать чай, словно в комнате ничего не происходило.

Роман с улыбкой сказал:

— Знакомьтесь, товарищи, и получше.

Берзин встал, протянул руку Мандрикову. Они обменялись крепким рукопожатием, не зная еще, что им с этой минуты предстоит вместе жить и бороться.

— Ох, господи, прости раба твоего. — Агафопод, лежа на спине, краем глаза следил за матушкой, Это был вопль жаждущего о глотке, но не воды, а водки. — Ох, грехи наши тяжкие.

Матушка делала вид, что не слышит, и с грохотом передвигала чугуны и кастрюли.

«В гневе великом благоверная». Священник вздохнул. По стуку кастрюль он понял, что облегчения от благоверной ждать не приходится.

Он шумно вздохнул и прикрыл глаза. Голова была тяжела и гудела как басовитый колокол. Накануне у чуванца-охотника Ефима Шарыпова он святил новый дом. Шарыпиха, ходившая на седьмом месяце, угощала таким пойлом, что отбило всю память. «На ядовитых грибах настояла, дьяволица», — думал Агафопод. Вставать, однако, надо было. Жажда похмелиться была настолько сильной, что Агафопод, превозмогая боль во всем теле и тошноту, поднялся и сел на кровати. Она заскрипела под семипудовой тяжестью. Агафопод тряхнул взлохмаченной головой:

— Бр-р-р…

Матушка, под стать Агафоподу, такая же дородная и густоволосая, стояла у печи, держа на весу ухват. Ее круглое, заплывшее жиром сонное лицо ничего не выражало, но маленькие глазки злобно сверлили Агафопода.

— Очухался, изверг, мучитель мой! В каком виде приполз вчера, бесстыжий, забыл о сане совсем, греховодный!

Агафопод болезненно покривился. Не было для него более худшего и невыносимого, чем эти причитания матушки. Они выматывали душу. В такие минуты Агафопод старался отвлечься и не слышать жужжащего голоса матушки. Сейчас он думал о своей жалкой доле. Когда учился в семинарии, Агафоподу Спицыну предрекали большую будущность. Его голос, внешность, обаяние являлись тому залогом, но склонность к бражничеству, к любовным утехам, к буянству привела его на Чукотку. Жизнь не удалась, а после сорока уже нечего пытаться ее изменить. Матушка с силой хватила ухватом об пол. Агафопод вздохнул и испуганно вздрогнул.

— Слышь, черт патлатый! Неси дров!

Агафопод торопливо направился к двери. Он в трезвом состоянии побаивался матушки. Недаром же ее нарекли Марией [14] . Агафопод с удивительной резвостью проскользнул мимо нее и выскочил во двор.

— Крест-то убери со срамного места!

Агафопод, не понимая, пошарил по груди, но креста не было. Он ощупал спину. Крест висел там. Агафопод выругался про себя, водворил крест на место и соскоблил с него присохшую рыбью чешую. Потом священник подошел к колоде, взялся за топорище и едва не упал от приступа головной боли. Спотыкаясь, на ощупь добрел до бочки с водой и сунул в нее голову. Сразу же стало легче. Почти захлебываясь, громко фыркая, вытянул голову из воды. Мокрые волосы закрыли плотным занавесом его лицо, Вода бежала по рясе, но Агафопод не обращал на это внимания, удовлетворенно прислушиваясь, как от холодной воды постепенно угасала боль в голове, но мысль о выпивке не покидала его.

— Батюшка! Батюшка! — Спицына звал кто-то с сильным чукотским акцентом.

Агафопод отбросил волосы с лица и увидел подходившего к нему низкорослого Гэматагина. Обнищавший, вечно в долгах, Гэматагин имел лишь одну нарту и кормился около американской фактории Свенсона, выполнял разные работы. Зимой охотился с ружьем, которое дал ему в долг свенсонский агент Мартинсон. Вся пушнина, добытая Гэматагиным, шла на оплату ружья. Гэматагин верил, что когда-нибудь станет владельцем ружья, не подозревая, что для этого ему потребовалось бы три, а то и все четыре жизни.