Чтение онлайн

Аренс сел за стол и, вытянув перед собой руки, сжал их в кулаки:

— Слушайте, парни!

Матросы насторожились: одни приподнялись на койках, опершись на локоть, другие, на верхних койках, свесили головы, третьи потянулись к столу. Голос, выражение лица Волтера, его горевшие глаза говорили о том, что произошло что-то необычное.

— Свенсон обещал надеть на меня стальные браслеты и посадить в канатный ящик.

— За что? Может, у него белая горячка началась? — Матрос, штопавший носок, широко осклабился и добавил: — Или решил поупражняться?

— Наверное, в полицию пойдет служить! — подхватил молодой штурвальный.

— Совсем спятил.

Матросы засыпали Аренса шутливыми замечаниями, все еще не веря, что он говорит правду. Волтер движением руки остановил их:

— Я вам не раз говорил о русских и их революции. Многих из вас это интересовало, как акулу игра на мандолине. Свенсону, да и тому, что сел в Номе, эти разговоры, как быку красный плащ…

Матросы не перебивали Волтера, только изредка отпускали ругань в адрес Свенсона да усиленно сопели трубками. Дым висел в кубрике плотными слоями. Когда Аренс умолк, старый моряк, латавший рубашку, сказал:

— Правильно ответил ты боссу. Мало ли что говорят моряки после вахты в кубрике. Эти разговоры не для мостика. А стальные браслеты Свенсон пусть побережет, не звенит ими. Они могут и на его руках замкнуться.

— Верно говоришь, Томас, — сердито загудели матросы. — «Нанук» не плавучая тюрьма.

Еще недавно незнакомые, чужие друг другу, моряки сейчас стали ближе, и каждый из них воспринял угрозу Олафа кочегару, как угрозу себе, и готов был защитить Волтера.

Антон молчал. Пытки, голод, жажда не могли заставить его назвать имена товарищей, адреса. А это было не так просто и легко. В минуты сильной боли, когда его тело жгли, рвали, кололи, имена, адреса всплывали из темных глубин памяти какими-то огромными багровыми пылающими буквами. Они были почти ощутимы, они так и рвались наружу, и тогда Антон крепче сжимал зубы, все свое внимание обращал на разбитые губы, следил, чтобы они не дрогнули, не раскрылись; не произнесли ни одного слова. Эта внутренняя борьба была для Антона тяжелее, мучительнее, отнимала больше сил, чем все изощренные истязания колчаковцев. Мохову иногда даже казалось, что они-то и помогают ему молчать.

— Он уже перестал считать, сколько раз его таскали в глухую комнату пыток. Да и нужно ли было считать? Главное — молчать, молчать… И когда после полуночи вновь с противным скрежетом отворили железную дверь камеры, Антон, как обычно, весь ушел в себя. После окрика он с трудом поднялся с мешковины, на которой лежал, и, покачиваясь от слабости, двинулся к двери. Переступив порог, он чуть не упал. Яркий свет лампочки ударил в глаза так сильно, что он зажмурился и неверно ступил. Его подхватил под руку солдат и шепнул:

— Держись. Немного осталось. Ну…

Антон сначала не понял, о чем говорит солдат, но когда его провели мимо комнаты, где допрашивали, по лестнице вывели во двор, Антон понял, что значили слова: «Немного осталось»…

Это конец. Но мысль о смерти не взволновала его. Антон глубоко дышал. Свежий воздух ночи казался необычайно вкусным, кружил голову. Лениво моросил мелкий дождичек. Он приятно охлаждал пылавшее истерзанное тело. Антон подставил лицо и с наслаждением чувствовал на нем капли прохладной воды.

Вымощенный булыжником двор окружали высокие стены домов. Только в одном были освещены окна, и из них падали желтые квадраты света на небольшую кучку людей, сбившуюся в центре двора. К ней подвели Антона. Он увидел таких же, как сам, измученных людей. Они все были полураздеты. Одежда изорвана. Люди стояли молча. В этом молчании Антон почувствовал огромную несгибаемую силу.

Он подошел к крайнему и стал так близко, что коснулся его локтя. Тот тихо охнул. Антон увидел, что рука соседа висит как плеть. Она была перебита. Вокруг суетились офицеры и солдаты. Одни из арестованных не обращали на них внимания, другие настороженно следили. Наконец арестованных пересчитали и, окружив цепочкой конвоиров, повели к распахнувшимся воротам. Около них стоял в плаще офицер. Он громко, чтобы слышали арестованные, приказал начальнику охраны:

— При малейшей попытке к бегству — расстреливать.

По голосу Антон узнал офицера. Это был Фондерат, который пытал его. Мохова охватила такая ненависть, что он подался вперед. Сосед задержал его:

— Спокойно… Пришьют…

Антон с трудом перевел дыхание. Ему не хватало воздуха. От охватившей ненависти он нервно раскрывал рот. Арестованных гнали по темному переулку. Дождь не переставал. Антон шел босиком. Сапоги с него содрали в первый же день ареста, и сейчас он Ступал голыми кровоточащими ступнями по неровным камням мостовой. Каждый шаг давался с трудом. Боль от ран пронизывала тело. Дорога казалась ему необычайно долгой. Арестованных по закоулкам привели на станцию и на дальнем пути прикладами загнали в пустой товарный вагон. Антон опустился на пол, прислонившись к стенке вагона.

Когда дверь с грохотом захлопнулась и в вагоне Стало темно, арестованные заговорили, заволновались: куда повезут?

— На Седанку нас везут, — раздался в темноте чей-то суровый голос. — А оттуда на Коврижку. Чего тут гадать!

В вагоне стало тихо. Было слышно, как по крыше барабанит дождь, натруженно на путях дышат паровозы, где-то переговариваются люди… Вот затрубил в рожок сцепщик. Тишина стала словно осязаемой. Люди были придавлены обрушившейся на них правдой. Их везут на расстрел, везут, чтобы отнять жизнь. Коврижка у колчаковцев — излюбленное место расстрелов. Почему они облюбовали этот каменистый Островок в центре Амурского залива — сказать никто не мог. Доставлять на остров смертников было неудобно. Поездом везли до пригородной станции Седанка, а затем на катере до острова. Море часто выбрасывало трупы, но это не смущало палачей.

Антона не пугала смерть. Его тревожила мысль: «Почему он колчаковцам больше не нужен? Неужели они все узнали и арестовали Новикова и Наташу?..» Мохов представил себе Наташу в руках колчаковских истязателей, и ему стало страшно за любимую. Он не смог сдержать стона. Кто-то наклонился над ним:

— Что с тобой, товарищ?

— Ничего, ничего… — Антон уткнулся лицом в колени и неожиданно для себя заплакал.

Прицепили паровоз и пассажирский вагон. Через полчаса поезд мчался во мраке сквозь дождь. Колеса стучали на стыках рельс, как будто выговаривая: скоро конец, скоро конец…

Кто-то, отыскав в стенке вагона щель, непрерывно сообщал:

— Проехали Первую Речку… проехали шестой километр… Проехали Вторую Речку… проехали Бойню…

Путь к смерти быстро сокращался, но люди не хотели, не могли это принять, с этим согласиться. Они не могли представить себя мертвыми и даже сейчас вершит в жизнь. Едва поезд миновал Бойню, как паровоз неожиданно резко затормозил, завизжали, завыли застопоренные колеса. Толчок был настолько сильный, что арестованных бросило друг на друга. Послышались стоны. Суматоху еще больше увеличивала темнота.

За стенками вагонов послышались выстрелы и крики. Около вагонов забегали люди. Арестованные притихли, прислушиваясь, Перестрелка усиливалась. Кто-то из арестованных крикнул:

— Ложись!

Все бросились на пол. Прижались друг к другу.

— Наши. Нас спасают! — закричал неожиданно сосед Антона, и все подхватили:

— Нас, нас спасают!

Трещали выстрелы. Бухнул один гранатный разрыв, за ним второй, третий… Кто-то застонал протяжно и с руганью. На секунду все стихло. В этот же момент открылась дверь вагона. Пахнуло дождем и мокрым лесом.