Чтение онлайн

Ну вот, так он и думал, всё сделал честь по чести, а в награду получил лишь совет самому себе быть сыном, а не то ещё в нём воплотиться. Кроме того, он, может, герой, может, полубог, а может, и человек, оттого обычные признаки, такие как покушения в детстве, непременно один родитель, медленно притом сходящий с ума, нездоровый интерес оттуда, не знаю откуда, но обязательно назойливый, невероятная сила, проявляемая только в стрессе, чем дальше, тем большее о себе понимание, не применимы; к тому же, если он сам себе сын, не мог бы он быть сам себе отцом, что отчасти облегчило бы череду его фрустраций, впрочем, зная его — и новые возникнут, только с иным уклоном.

— Китеж, Китеж, эх… Подвёл ты нас, браток.

— Так всё-таки браток?

— Подвёл ты меня, сынок.

Что он только ни делал, хватался за голову, плакал в руки, стоя на краю всевозможных искусственных и природных платформ. Один раз вот так отнял их от лица и обомлел, внизу лежал странный город, совершенно разный ночью и днём. Сначала он обратил внимание на торчавшие в его середине башни, откуда отсчитывалась картография и вместе с нею распространение того, что обеспечивало бесперебойную жизнь. Но с наступлением сумерек стали возникать длинные, сходящиеся в одну точку где-то там за горизонтом авеню, хотя раньше не было никаких авеню, похожие на огненные хлысты, накручиваемые с двух сторон на супрематические барабаны. Безусловно, сейчас там горело до чёрта домов и фабрик в разных местах, но отличить их по одному свечению или дыму не представлялось возможным. Что там говорить, отблески лежали и на его лице, ещё мокрого от слёз, никогда они не высыхали так стремительно. Сейчас там много кто звал на помощь, свершалось насилие, и несчастные случаи стрясались один за другим. Он нахмурился и устремился на помощь. После всего, под утро, снова потерял сознание.

Малость отряхнувшись после теогонии, оглядевшись… вскоре они задались вопросом, кому им быть единосущными? Если бы тогда сразу сказали про некую святую деву и её трубу, вот потеха, они бы захотели поиметь её, хоть на первом этапе делая что-то вместе. Для них тогда синонимами были не только «природа» и «ипостась», но и «дрочка» и «досуг». Что поделать, гипертрофированная частная натура, один анипостасен и анипостасен другой, а лица — чёрта с два отличишь, поэтому до самого недавнего времени все арианиты прозеры Солькурской эмиссарской церкви являлись только фиктивными, а не конкретными трулелогистами, так как в симметрии с решениями V Вселенского собора использование трулелогистской псевдокультической формулы при признании ороса Мегаридского собора в редакции Виго Саронического допускалось как дискурс православия.

Небывалый раут среди многоствольных заготовок, разрубленных турбин и аналоговых циферблатов, пулемётов беспримерных размеров и искромётности, с ручками, чтоб стволы вращались, плюнул — уступил место на пике следующему. Потом всё с начала, с обнажения амбивалентных чувств и перекрученного эдипова комплекса, теперь уже не зная удержу кое в чём другом, как монетный двор, как-то проскакивая обыкновенные четыре миллиарда лет. Пока разбирались, они ли рабы тяготения или тяготение их раб, люди опередили технический прогресс техническими революциями и утрированными практиками. Он плачет после киносеанса в пещере, а на его фоне медленно приближается фигура Великого режиссёра, подсвеченная сзади прожектором. Познав initium mundi [296], он имеет основание полагать, что сдвинуть с места его конец ему по силам.

А им хоть бы что, заново начали пасовать руками над погостами и забивать быков двухцилиндровой машиной для привода заводских трансмиссий, платить марафонцам… У богов же крах воспринимается немного более патологично, у них того, что потерять, чересчур, семь авианосцев возможностей, и особая форма фрустрации, могут раз и перестать бороться за получение желания, а это, чтоб не преуменьшить, поворачиваемая отнюдь не силой мысли планета.

Его новая цель — странный полукровка, в гульфике из китового уса, почти всегда с кинокамерой на плече, с обветренными лицом и пальцами, в очках и в обрамлении словно располовиненной луковицы — покрытая инеем шапка, шерстяной шлем с вытянутыми заледенелыми краями и меховой капюшон, застывший раз и навсегда. Когда он завис высоко над ним, попиравшим некую широту и долготу на колёсной упряжке из дюжины шпицев, он как-то почувствовал это, поднял лицо к клубившейся тропосфере и захохотал. Чуть позже составил из ассистентов и операторов — они лежали в снегу на спине, — призыв к Минерве спуститься к нему в монтажную между смен и отсосать. Кто-то из них предложил покарать его за такое, ему ответили: серьёзно? прямо покарать? не слишком ли это строго? ну, так и быть… а как? Да пошлём к нему нашего холуя, что и рад стараться за надежду узнать правду о своей этногонии.

Он висел над лагерем кинематографистов уже несколько дней, пребывая в мучительных раздумьях. Слева, над торчавшей из мерзлоты скалой, появилось странное гало, не исключено, что в результате неких экспериментов киношников. Он двинулся туда, слегка морщась от концентрировавшейся в воздухе алмазной пыли. Они поставили палатки в форме знака кому-то, кто имел возможность видеть лагерь абстрактно. Их шатры, словно краски у авангардистов, были освобождены от подсобной роли, от служения целям, какие закладывались в них изначально. Все входы в одну сторону, между торцами одинаковое расстояние, между правыми сторонами тоже одинаковое, но с большей вариативностью, между левыми — всё выверено до фута, он убеждён. Пронизанные внутренним движением, пологи, тем не менее, выглядели очень уравновешенными здесь, среди тундры, на краю древнего кладбища эскимосов. Руководитель экспедиции был крепкий орешек, освобождённый от подсобной роли.

Похоже, ловушка. Он оказался в центре нимба, пролетев последние метры не по своей воле, руки прижались к бокам, он то терял высоту, то набирал, выгибаясь назад мучительно и рискованно, потом лишился чувств.

В связи со всеми этими странными событиями периодически вставал вопрос: а так ли уж их вассалы там, внизу, где всё время что-то затевалось, не давали спать трудягам, как те заслужили непротивлением злу, не было ли у них социокультурного явления с передачей обязанностей, не вошло ли в обычай некое рабство, замешенное на обмене? Да, вошло, и это самое невинное, о чём он знает, а так вообще беда, ну а что вы хотели, полное самоуправление, безотчётное, когда-то, может, и основанное на ордонансных парадигмах напополам с генами страха, ну так оно же всё не вечно, мы там себе на уме, и вообще зря я к вам прилетел.

Вслед за ним — словно показал им дорогу, привёл хвост, — явились трое. От них так и несло всем таким прихотливым, вихрениями концепций, которые ухватили хвосты друг друга и чёрта с два расцепятся, ведь многие уже уверовали. Умеренность и вместе с тем дикое волнение, незнание, зависимое существование, надо созерцать вглубь себя, нещадно лить в уши всякую блажь, переборчивую ради переборчивости, где-то радикальную, где-то намекая на рассыпанные по жизни миссии, это такие подлые воздействия…

Господа, господа, имейте же совесть, Перун был изумлён и фраппирован, там у входа лежит коврик для ног.

Прерванный на полуслове, он покосился через плечо на вошедших, в своих серых и коричневых рубищах подходивших этим ржавым стенам сплошь в хольнитенах с рунами гораздо больше нынешних хозяев в попугайских нарядах.

Я их хочу, прошептала Минерва в ухо Гуан-Ди на проводе в своих руках, тот стоял в пяти шагах.

Они начали говорить, то и дело прерываясь, поскольку восемь из двенадцати хохотали не останавливаясь, кажется, уже всё, шутка осела, но нет, что они будто бы являются неноминальными шефами мира-с-укоренением-в-метагалактику, с ними без логической и фактической проверки идентифицируется большинство, им творят формулы единобожия, от чего на циновках кровь, к ним устремляются с неприятностями и млениями, на их субсидии уповают и жаждут их призора. Смешно. Китеж незаметно покинул встречу.

Л.К.

Ничего не предвещало, что слова этой ирландки, пусть и такие наполненные искренними чувствами, среди которых, однако, нельзя было распознать окрылённость, принятие, загнанность и даже надежду, возымеют хоть какое-то действие, но спустя одну долгую секунду после того, как она с этими твёрдо сжатыми губами исключительно в рамках назначенных самой себе границ отвернулась, поезд загрохотал за окном, сделала шаг, другой, третий, снаружи разгорался новый день, этих ирландцев хлебом не корми — дай встать затемно, в сторону двери, на той ветка омёлы, решётка закапана свечным воском, вытащить из кармана плаща фотокарточку, он дал понять, что они берут дело.

Зимний Крым встретил мрачными кадрами застывшей в преддверии тёплых ветров природы, и началось это ещё в поезде, задало определённое настроение. Когда спустя одиннадцать месяцев они всё ещё не покинули загадочный силуэт, он понял, что это сложное дело, затраченное на него оправдано, положительное решение оправдано. Чем они занимались большую часть времени, так это тем, что обнаруживали всё новые и новые маршруты, которыми когда-то следовали пёстрые шатии в пределах, ограничиваемых соответствующими контурами, отлично просматриваемыми с определённой высоты — расплывшийся в середине крест, pteromys volans, атакующая пиранья.