Чтение онлайн

Таким Т. снился их лагерь, но в то же время брали сомнения, что-то вроде «Двадцать лет спустя» при более рассеянном взгляде. Он шёл ночью, осторожно, выглядывая из-за углов зданий, просматривая места перебежек. Просеки были освещены необычайно яркими и широкими кругами света. Дуговые лампы на вышках, на месте колючей проволоки, ограждающей строительство нового лагеря, стоял высокий кирпичный забор, и за ним тоже вышки с прожекторами эпохи выборочных и искусственных освещений. Остановился в тени нового кубического здания, подпёршего строившийся ими бивуак, вдруг впереди послышались шаги. Это оказался надзиратель, только какой-то осторожный, возможно, в будущем всё наоборот и принято бояться заключённых. Всё время оглядывался, скользя по краю жёлтых пятен, возникая то тут, то там. От системы барака практически отказались. Почти всю площадь занимал деревянный помост, дальняя стена была заставлена тонкостенными кассами на одного, внутри каждой имелась ваза с подводом труб, а сливалось всё, похоже, в их яму. Толстокожий к паранормальным феноменам надзиратель, не замечая его в упор, стал разоблачаться. Мундир, брюки, сорочка, сапоги и портянки, аккуратно сложил каждую вещь и отнёс стопку в дальнюю кабину. С торца помоста отодрал одну из длинных досок, с другого края оставшуюся на гвоздях. Лёг на живот и заполз в яму. Всё осветилось изнутри, демонстрируя струны развернувшегося века: тайны, дерьмо, энтузиасты и наука.

В коллекторах отдохновенье. Бетон лежит фрагментарно. Черви стремятся прочь из чёрной земли, заслышав колебания, а надзиратели думают, что их манит свет фонаря. В основании всего одна труба и возможность её обслуживать, передвигаясь на четвереньках, мимо ответвлений к службам. По схеме канализации со спецификацией диаметров можно построить карту лагеря и заодно побега. Эти невидимые токи дерьма и сообщали заведению реальность, они такой своеобразный локомотив в уходе от гротеска. Те из персонала, кто был здесь, на поверхности, изменились в лице, а кто затыкал руками протечки, с атрофированным обонянием, вообще исполнились одержимостью, испытав облегчение напополам с новой верой в фюрера. Дерьмо бежит, дерьмо, сливается в реку, и с ним тиф, заворот кишок, иные формы жизни, тяжёлые мысли, так и лезущие в голову на толчке. Сброс начинки в общую всему рейху топку, его какашка бок о бок с какашкой Гитлера, единосущность, карьерный рост, правильные организационные выводы, чего точно не окажется в пропаганде, такой трансформации нет, чтобы это преподносить, табу на процесс… Самая связанная с мозгом мышца, устроенная дико продуманно, распускает свои воли, и чугунные тубусы вновь промыты, скаты блестят, дело живёт.

Это напоминало ловлю раков, нечто подобное проделывал сейчас надзиратель, только с увеличенной пропорционально ценностью взыскуемого, и сзади ему грозил не гигантский амфипод, а сам Вельзевул, ночь полярная, Кронос, поедающий детей и в одна тысяча девятьсот сорок пятом.

На жёлтой, натёртой крышке имелось восемь регуляторов: «Отецъ», «Коитусъ», «Портомойня», «Агентъ по недвижимости», «Мой издатель», «Лазурный берегъ», «По вопросу мечты» и «Егерь». Передатчик покоился в чехле из плаща точно по размерам, на нём две лямки и шнурок. Механизм ещё полнился секретами и кодами, они словно прямо сейчас из него испарялись, он даже начал принюхиваться, склонившись. Труп принца остывал в шаге, может, он и не был шпионом, но теперь уже вряд ли об этом можно будет знать, разве только судьба решит подчеркнуть своё существование и какой-нибудь случайный попутчик в дилижансе расскажет ему историю своей жизни, а у него будет охота слушать, он там окажется бывшим связным, сокурсником по диверсионным классам или вёз его, раненого, на, возможно, последний доклад. Пути неисповедимы даже у крови и спектра.

Начал доходить гомон с офицерских квартир, значит, акт причинения смерти им уже почти пережился, был измельчён чем-то из генов, составляющих нынешнюю личность. Передатчик виделся теперь больше неким поклоном ветви пара, наверное, внутри весь на трубках, даже отпало желание расколотить его. Теодор поставил латунный корпус вплотную к мертвецу, положил на бок и облёк его хладными пальцами реле для связи с мечтой.

С раннего утра солдаты строились, сверху это могло выглядеть впечатляющее. Неосведомлённость усиливалась в последовательности Фибоначчи. Издалека прапорщиком новой формации, выпускником ускоренных эмиссий при мобилизации армии из Пажеского Его Императорского Величества корпуса раздавались очереди и наряды. Он шёл в строю охраны кухни и при первой возможности бросал на землю курабье или хлеб, своему сбежавшему из лагеря брату.

На вечернем привале как никогда близко маячил сон, возможно, он будет про красоток. Солдаты собирались подле значимых мест, таких как дерево, котелок, бивуачная пирамида, располагаясь на коленях и задницах. Жгли костры и пели песни, среди них имелись гармонисты, рассаживались в кружки, медленно поедая порцию и обсасывая хвосты. Слякоть, вёдра на брусах накрыты мисками, после пищи второе по важности — ремни на всём, очереди к полевой кухне звездой, с пяти сторон, рядом эстандарт-юнкер колет дрова, крышки как рондаши, серые колёса выше пояса, кирасиры барабанят пальцами по нагрудникам, ни фляги, ни папиросы не задерживаются в руках, полы шинелей — уже части тела и учитываются при всяком падении либо аллюре, истории от бывалых, правдивость которых ещё менее вероятна, чем попытки первобытных людей устроить в пещере синематограф, когда отовсюду, из каждого поворота сквозит это огромное приспособительное значение, где сплошь действия, не могущие охарактеризовать простого солдата как непорядочного, ветвь философии, изучающая вопросы морали, нет-нет и хлестнёт по лицу во время шторма на земле… Такое многому учит, многое воспитывает, они становятся скрытными, угрюмо шуткой отвечают на ободрения офицеров, обходящих костры.

Колонна изнутри и со стороны — это два разных предмета, с птичьего полёта и из деталей, в которых кроется дьявол. Их картография — это долины, размытые балки, где склон только один, они вьются в дюнах, за какими удобно быть батареям и расчётам быстрого реагирования, летучим отрядам в масках из парео, в сумерках они могут скакать с шипки, с занесёнными клинками, на углероде Водолей, кто-то из них тогда остановится, кто-то ускорит шаг, орда попадёт в промежуток и скроется в сумраке.

С высоты казалось, что всё из-за этих ложек, кто-то их тащил, кто-то охранял. Т. был чрезвычайно стиснут, когда кидало под лафет, когда портупея сцеплялась с сапёрским штыком потного и мрачного ефрейтора слева, ремешок фуражки держался у него в зубах. В рядах росло напряжение, перспектива осады угнетала их. Впереди уже маячил тот самый равелин перед скалой, словно вживлённый в неё. Перед стоком в стене, который предстояло заминировать, лежало несколько трупов, к нему вела дорожка из них же, из Петра, Митрохи и Инзура. Так значит, они все уже сейчас материал, сам себя доставляющий? Стадо, мигрирующее в трансе, в роговой сцепке и под дождём?

— Посторонись, братцы, вон там, кажется, возникла возможность.

— Так надо прыгать, в данном случае это не будет дезертирством.

— Оно всё и оно ничего, ведь решать не нам.

— Ссыкун. Что смотришь? ты тоже.

К вечеру второго дня марша серые стены с парившими над ними сдвоенными сераками со всех сторон уже были как на ладони.

Именно с этим колодцем, именно в этой крепости, именно сейчас всё было именно непросто. Над землёй, словно сложенный из серых доисторических яиц, виднелся парапет, над ним уже не столь давних лет надстройка. С каждым мастерком раствора, само собой, сопряжена легенда, основанная на реальных событиях, везде литовцы, шапки с оторочкой, перекатные иконописцы, хронисты, докука по возведению ротонды, без вины виноватые на пороховых бочках, кони без всадников, где в подсумках депеши и признания, затерявшиеся дружины, ставшие после ночёвки на паре перевалов больше ориентированными на внешний вид и вообще демонстрацию, а каменщик всё клал и клал, подбирая к углам ложбины. Не возвратившиеся со дна поисковые отряды, разбивка их по персонам, каждый со своей жизненной ношей, то бишь отголоском на поверхности по одному сценарию, весть о трагедии, сорок дней траура и тот или иной акт отмщения за потерю… каждый из этих мертвецов был всем: кормильцем, любовником, слушателем, отцом детей, всегда подтверждал алиби.

Ну, думал Теофраст, сейчас начнётся эта апотропеическая магия, качели, когда двое на дне и один на поверхности решают, что или кого поднимать сначала. Первый верит второму, третий первому, призраки воют и всё ближе, тех, кому доверял и считал братом уже после всех сюрреалистичных ужасов у туземцев, преодоления сельвы на склоне вулкана, дрейфа в Мексиканском заливе на ящике сигар, с кем делал последние шаги по лабиринту из кубов форзиции, смотрел на него и видел себя, белые складки морщин на фоне загара, волосы до плеч и борода клоками, впалые щёки, пожелтелые белки глаз и остаточные явления лихорадки, рядом не осталось.

Ступени были шире окружности жерла, свет лампы выхватывал из полумрака штопор под горлышком со следами того, что нет никаких следов, без мертвецов, при жизни сражавшихся за каждую ступень, пропущенную через глазницу нить с половинкой стального шарика, последний луч заката в день надежды и похуизма, юдоль двоичного кода, превосходство, перенос на другую строку именно там, где нужно. Кратер колодца был необитаем, но исследован когда-то, искусственного происхождения и в разрезе просто хоботок, отросток между системами воздухотоков, обеспечивающих крепость свежестью, росой и рассветами, мошонка с одним яичком, растянутая в меру, ведущая к кабинам и банкетным залам через деформацию археолога либо слесаря. Т. раскачивался, накапливая амплитуду, наконец достал рукой до ступеней, оттолкнулся, задвинулся на противоположные с ударом, скрипом, словно войдя не в паз, тяжело дыша, ушёл от бездны.

Этот сорвиголова парил над верхним рядом кладки, балансировал на двух ножках верстака, опутывая парапет проволокой, в новом веке уже экзистенциальной линией. Болезненные пальцы скользили по гладким участкам, проворно сходясь между шипов, на три градуса на вылете дюйма надгибая, делая размашистые движения, выпрастывая нить из-за спины, работая локтевым суставом, не раня шеи. В мешковатых коричневых галифе в травяных пятнах в середине седалища была рваная дырка, шипы цеплялись за ткань, натягивая за собою. Почти избранный и, более того, самостоятельно добравшийся до порога того, чтобы оставить след. Патологические ситуации со многими элементами реальности, полный крах психогенной эрекции, сколько-то сна и тучи скепсиса, сомнений, асоциальный тип и оного форсирование. Такие мрачные мальчики, якшающиеся с гранью другого мира, как правило, не сворачивают с потустороннего тракта, полного не то что специфических ситуаций, но вида иных сторон жизни, как могло бы быть. Ещё редукция предков и потрясание головой, что будет всех раздражать. Он не обращал на него внимания, тянул проволоку и накручивал, а Теофельс стоял поодаль и подумывал, с какой бы фразы доебаться, чтоб было не слишком притянуто за уши.