Чтение онлайн

— Нет.

— Значит ли это, что вы его предали?

Тут я уже не мог не вмешаться, но не успел.

— Это значит, что я понял то, что он хотел от меня скрыть.

Этим он, как видно, удовлетворился и перевёл взгляд на меня.

— Не упоминайте при мне его.

— Он умер у вас на руках?

— Он уплыл.

— Отчего не уплыли вы?

— Не скопил денег на билет или что-то в этом роде, я сейчас верно не помню. Другой вопрос, отчего не уплыли вы, и с дядей, и даже с ним.

— Не расскажете ли, какого поворота добивалось ваше общество в 1897-м году?

— Дела давно минувших дней, верно? Да, давно минувших дней. Пытаюсь сосчитать, сколько лет прошло с того времени.

— Пятьдесят шесть.

— А сколько лет в НКВД держат гриф секретности?

Это он сейчас произнёс? Или это звуковой гейзер в рамках текста прорвался, побочный эффект, одинокая лампочка, видная с гребня путей в среде покрытого туманом города далеко внизу.

В тумане видны позвоночники на стойках, уходящих во мглу, ветвящиеся, они дань гуманоидному на этой улице. Кони пробиты трубами в спины, недвижимы и освещены лучами багрового заката, приём фигура-фон. Ржавые ложбины горки ведут в облетевший парк, их вылет сразу над кронами, здесь ничто не дрейфует одиноко. Проходная белого кирпича с выбитыми окнами, рядом зелёные ворота с красными звёздами. Застрявшие вагонетки в еловых лапах на высоте кабины строительного крана, любой оттенок выглядит наложенным гелем, пульсирующим тем спектром, который сообразуется с объектом у наблюдателя. Загадочные спирали над порослью, уходящие вдаль, словно это упавший астроинженерный проект, максимум площади при минимуме конструктивных материалов. Огромные морды придуманных в натужном мозговом штурме зверей, плоские и с развёрстыми пастями, в каких парадные, выходящие на улицу, а не во двор. Побеги трёхтомного исследования ордеров, стальные фермы с чудовищными, наполовину вылезшими болтами, с них капает мазут, собирающийся на асфальте в лужи. Миниатюрный замок весь в черепах и подтёках, здесь он исключительно общественный монумент, подъёмный мост вбит наискось в проём, оттуда ползёт ядовитый плющ. Полимерные оскалы бегемотов торчат из коллекторов, затыкая их. Полузасыпанные землёй ряды кресел открытого кинозала, капитуляция если не искусства, то доведённого до ничтожества коллектива — его олицетворения, годного на все профессии — от тапёра до киномеханика. Сорвавшаяся со шпиля сфера из полос алюминия лежит в груде синего стекла, это расколотый космический каток на струе жидкого азота, а поверх него снаряд для тамошних игр. Гигантские лебеди с вырезанными спинами, куда вмонтированы сидения, валяются на боку на берегу пруда или фонтана, ноль плодородия или хозяйственного благородства, а из него торчит обод колеса обозрения, видно только две кабинки, шарниры в засохшей тине. Везде валяются изодранные стихией зонты, никого нет, облако страшной анестезии, когда с ней переборщили, лежит на этом месте словно крышка. В средневековых окнах пятиэтажек не горит свет. Стегозавр, готовый к атаке, с отрубленной головой, тонкий срез и внутри пустота, жертва контрреволюции, отрытая из братской могилы 19-го года на площади 1-го Мая. Гигантский цветной горельеф русалки с торчащими сиськами на фасаде ЗАГСа. ЗИЛы со спущенными колёсами, чем-то придавленные, все как один с похищенными карбюраторами, от вереницы их дорожка из оторванных жиклёров ведёт к Петру I, масштабом 32:1, примотанному верёвками к земле. Пульты управления в рубках на высоте, с высверленными кнопками, отрубленными пучками проводов, выпотрошенные оболочки, ими дополнен список утраченных технических деталей. Скрипящая на ветру, невесомая издали калитка, кованная с вензелями, освещённая фиолетовым всплеском полумглы. На большинстве объектов надписи «Welcome» и «Нerzlich willkommen» кровью с потёками. Обгоревшие лица клоунов, но веки не заклинило, и они всегда в разных положениях, десятки подмигиваний, каждое со своим подтекстом. В ряду из четырёх автоматов с головами свиней и волков третий отброшен, чтобы вставать на его место и фотографироваться. Ветшающая фахверковая деревня из исчезнувших по всей Европе домов, улица, куда загнали ушедшее детство, и я был здесь не один.

Почтальон, уже глубоко в отчаянии, слонялся с одной стороны на другую, сумка провалена внутрь, в руках мелькал жёлтый конверт. Он, может, был и отсюда, но не я, сам не знаю, как здесь оказался, куда девался Ливадийский сад, в который я думал попасть, выходя с Золотой, на этап застройки это тоже не походило. Я побежал в сторону Красной площади, уже задыхаясь, переходя на быстрый шаг, провалился в люк, летел и ударился о землю возле крыльца Дворянского собрания. Когда смог дышать, прислонился лбом к холодным по ноябрьский поре стенам и неожиданно понял, в чём теперь состоит мой долг. Я вернулся домой и перенёс эту улицу на карту, которую готовил к тому времени, когда город объявят восстановленным.

Полночь, я стою у окна в тёмном минц-кабинете и смотрю на редкие огни лежащей в глубокой низине Стрелецкой слободы. Зима, затянувшиеся перед крещением морозы, кто-то подкрадывается к крыльцу, и снег скрипит. Скоро случатся какие-нибудь перемены, а штора, которой я касаюсь правым плечом, тяжела, как бывало только до революции. Сквозь щели в полу внизу видны огни масляных ламп, их несколько, меньше десяти, крадутся.

Я подвожу черту… этим жизням… все стоят понурые, головы склонены к груди, плечи сведены вперёд, расстрельная команда входит издевательским маршем, не в ногу, на каждого по одному, тьма в зале позади сгущается, не сговариваясь они бьют замками из пальцев в грудь, и вдаль вылетают сотни душ из порознь взятого, каждая следующая менее концентрирована, в тех же сутулых позах, освещая мрак.

По озеру, выброшенные из лодки, к дому плыли три любовницы Юнга. Л.К., обнажённый, — доктор настаивал на атрибутах первозданности — стоял на крыше ближнего к воде флигеля и смотрел в ту сторону. Скоро дамы достигнут камыша, и он перестанет видеть их. По теории светил, наблюдавших за экспериментом у кромки воды на галечном причале, это и должно было стать окончанием, от которого ничего определённого ждать нельзя. Учитель сразу по выходу из вагона первым делом заявил ему, что всякий, кто обещает человечеству освобождение от тяжести секса, не заслуживает серьёзного отношения к своим дерзаниям, так, ознакомление между строк, но он приехал, а он настроил себя терпеть наставника. У них хоть и был раскол, но наука дороже.

— Der Anreiz und damit auch die Wurzel des Bosen liegt in einem vollig anderen Bewusstsein und einer vollig anderen Weltwahrnehmung und in der Fahigkeit, solche Schlussfolgerungswege zu erkennen, die nicht nur zu einer Losung daruber fuhren, wer, wie und im Namen von was, aber auch zu einer internationalen, im Sinne einer Avantgarde fur alle, die in deren Seele Wildheit und Effizienz bewahrt haben [468], — восхищённо.

— Handelt es sich um deinen Insight [469]?

— Nein, er versucht, etwas anderes anzudeuten, die ganze Zeit backt er eine neue Menge Cupcakes, wobei die alten nicht einmal beruhrt wurden, aber es ist nicht nur das, da bin ich mir sicher [470].

— Um Gottes Willen, ich verstehe nicht, wie das ausgedruckt werden kann [471].

— Hochstwahrscheinlich ist er ein unwiderruflicher Menschenfeind, aber er richtet seine Bemuhungen darauf aus, die Beobachtbarkeit der Menschen und das maximal mogliche Wohlbefinden wahrend der verbleibenden Zeit zu verbessern. Dies trifft man selbstverstandlich zu oft, aber hier wird die Lage durch Fertigkeiten kompliziert [472].

Женщины бестолково барахтались в очерете, искали дно. Он отломил колпак с дымохода, сел на трубу, поправив пенис и мошонку, устроился поудобней.

— Unglaublich [473], — прошептал Фрейд.

Юнг потерял сознание и упал в озеро, любовницы устремились к нему. Колпак не тонул и качался на устроенных телами любовниц волнах вверх арматурой.

В монастыре в 1867-м он вёл одно из своих исканий никем не представляемой подноготной. Всегда восприятие максимально возможной части мира, серендипность походя, например, когда вместо вокзального терминала строят цирк. Тогда я даже был одним из подозреваемых, разумеется, в его понимании, хотя тот же Прохоров, проведя с ним бок о бок столько времени и долгие годы состоя оракулом, и подумать не мог, что в деле, которое началось триста лет назад, есть подозреваемые. Я сделал вид, что догадался, что он присмотрелся тогда ко мне не как к кватерниону частиц, абстрактной и своеобразной частоте пульса, но понял, что у меня есть взгляды, они с шириной, я не закутаюсь в умственное омерзение от иконы разбора дел на дела на дела на дела на дела на дела, в связи с чем смогу оправдать хоть что-то. С той поры я регулярно писал в места, где он бывал, и дважды получал ответ. Разные почерки, обоих из них вряд ли касался он сам. Дал понять, что мне кинуть за кость, чтоб не отставал, но и сбавил обороты.

Трагедия его жизни, хотя он не мерил категориями счастья или горя, невольно, но неотвратимо перенесённая им на Шальнова, — это суррогат улик, сделанный Прохоровым на этапе расследования того самого дела в тридцать третьем Риме в год вхождения Белграда в состав Сербии. Лукиан Карлович, при всей отчуждённости в отношении в целом правого флигеля семейного древа, самого и впрямь рокового, не мог отдать на растерзание родственницу. Но он не учёл, что у него были другие категории рассуждения, в голове всё шло как бесконечная эрупция стеганий по истине, разделённая на другие, бесконечные вспышки, своим жаром воспламеняющие одна другую, но настолько, что это слепило, как направленная в провидение биссектриса зенитного прожектора, лишь чуть мерцающая в сторону большей интенсивности.

Тогда русские уже добрались до Шегешвара, конным не везде удавалось проехать, и перед арками они спешивались. В одном месте была двойная слева за каменным забором, накренившаяся труба от уличной печи, правый край брусчатки в грязи, там слив, непропорциональные крыши из черепицы, повороты столь петляющие, что собственное местонахождение вскоре становилось тайной.

Раненный в битве, теперь почти без сил он ковылял в гору. На минутной стрелке Часовой башни висел белый pachet [474], шесть минут седьмого, у него оставалось меньше десяти. Его могли схватить каждое мгновенье, над ним сейчас довлело не только самовольное оставление, но и аппликация оного с дезертирством и тем, что он один из руководителей восстания и к тому же поэт-трибун, может, даже апостол, не такой, как на дагерротипе с ним, а как на портрете Орлай-Петрича, то есть лицо, куда ни кинься, понимающее, что такое responsabilitate [475]. Ладно, потом, если останется жив, сочинит что-нибудь про слезу младенца и пропорции с миром зла, в коем все живут.

Синий поток Тырнавы-Маре пронзали иглы крови, влекомые сразу приближенными даже для случайного взгляда клубaми, необычайно глубокими и тонкими. Замок со службами на вершине холма, русские казаки оказались там раньше и уже были пьяны, братались с австрийцами. Винт высотой тридцать саженей казался неодолим для него, но сила воли, прусская добродетель, контроль, давно заставивший забыть, что такое удобство, открыли второе дыхание, тот же акт, но без участия альвеол, всё, таким образом, пошло по предначертанному. Планшет оставался за пазухой, его и проверять не надо, так впивался в рёбра, совладать бы с ним ещё.