Чтение онлайн

Его не приковали к тачке, сразу переведя из испытуемых в исправляющиеся во имя странного, незнакомого чувства, видя, как флюс перекосил лицо, а он не произнёс по этому поводу ни одной жалобы. Со временем были передуманы обыкновенные для вновь прибывших мысли, все рано или поздно утверждались во мнении, что в случае побега вряд ли удастся выйти живым из леса. Когда он узнал о прибытии из центра империи фартового по его душу, то решил того избегать. В начавшемся аде кромешном Г. пустился в большие передвижения по тюрьме, пользуясь тем, что у солдат появились дела более непосильные. Вскоре до него дошёл слух, он просил передать, что будет ждать на могиле Лунина — белый монумент с крестом на шаре в обрамлении стальных перекрестий. Если вопрос ставился уже таким образом, он решил оказаться где угодно, но не там. Тем более что, как выясняется, тот похоронен неподалёку, а он знал хоть и по собственному отцу — декабристы в глубине души были не чужды оккультным делам.

Полосатая будка под фонарём, оленья упряжка, плетень, звон кандалов от кашля из центра умных лиц, одна на всех шестибашенная арка. Их убогое селение было как на ладони с окружающих сопок, обширная деревянная застройка, такая невинная в сравнении с «кинутым за себя», которое, вообще-то, кидает тебя, кидает целыми централами; а когда вышли из Бутырки, он радовался Москве, мужики в папахах и платках не имели отличий, усачи в круглых очках, всё прятавшие за фалду руку картузники, солдаты в белых мундирах, у них снаряжение на зависть, а рожи такие плебейские, а что, вся разница в свободомыслии, однако все здесь, а у Ваньки Мерзликина на поселении красивая жена, скоро, надо думать, начнёт торговаться; им положили тащить телеги вдоль периметра и дальше, к дыркам, впереди двое в брошенных через душу портупеях, сзади, по бокам, неужели мы здесь состаримся? а бабы, каких однажды пригонят сюда на срок, не станут сосать хоть за сколько; сложные напластования взаимоотношений, с отчествами, полномочиями, обидами, таится больше, чем обращается, фельдфебель не решается подсыпать яд в баланду, так, потравить для острастки, они же были патетичные люди, читавшие запоем, потому-то теперь и согласны сниматься на карточки, даже бритые наполовину, это пройдёт; блядь, Господи ты боже мой, ты к ней прикован, а она к тебе, это противоестественная вивисекция, подведённое под закон доращивание, как можно или не можно так жить?

Он вышел с очередным побегом, для маскировки, потом отстал, взяв у бремсберга под землю. Опускаясь в великом страхе, он больше уповал на встречу с подземным каторжником, чем на спасение. Он вскоре разгадал его план и устремился в погоню. К тому времени, как он попал под землю, Г. брёл по шурфам около четырёх часов, успев неплохо оглядеться, а главное, почувствовать родство, водить рукой по стенам, чувствуя, где серебро, где церуссит, где каменная порода, как поворачивать голову, чтобы всё слышать; на работах, не имея возможности сосредоточиться, он и не пытался настолько ощутить порой самые неощутимые, неподвластные соприкосновению с каким-либо ощущением вещи. Как только И. вошёл в рудник, он немедленно это понял, а поняв, не стал таиться, рассудив, что сидеть в одном месте, пусть и самом глубоком, нецелесообразно, он, обходя шахты, скорее всего на него наткнётся, а так они смогут блуждать, пока тому не надоест. Единственное, что он изменил, так это утроил усилия по поиску каторжника. Ещё в верхней штольне он подломил кладовую, взял две лампы и три бутыли масла, повесив на себя так, чтоб не дребезжали. Запах свечного сала, вытертое серебро, проступавшее из стен, неравномерное распространение света от горения, слишком тёплый свинец и прочее подобное. Вокруг лежала гораздо более разветвлённая и сложная система ортов, квершлагов, шурфов, штолен, штреков, шахт и штокверков, чем кто-либо представлял себе на поверхности.

В дни, когда он только дошёл в Акатуй, из Петербурга пригрохотали в колясках агенты Третьего отделения. Они допросили каждого арестанта, даже из тех, кто ещё не был привлечён к добыче серебра, выведывая одно и то же. Что именно — рассуждал он, тоже не избежавший допроса, путаного, полного хождения вокруг главного, регулярного по сути — должно было остаться тайной для фигуранта. По его мнению, они хотели знать то же, что и он, но обладали бoльшими возможностями; одним словом, им требовалось понимать, ведёт ли система шахт к центру земли, а если не к центру, то до каких пределов доходит.

Пещера предстала глобусом, плывущим во Вселенной. Из её тьмы могла залететь какая угодно вещь — посыл той самой божественной вечности, случайное упоминание из противных миров об альтернативных, неявное, но поддающееся толкованию, разумеется, такому, что никто не признает, со временем превратится в такое же чуждое доказательство по делу и будет исторгнуто за пределы шара им самим или его обитателем, или многими его гетеронимами, к которым тоже могут обратиться из безвестных сфер, а может, просто будут висеть в воздухе, и шар сам наплывёт на них и поглотит одним из своих отверстий.

К своему удивлению П. ощущал всё возраставшую тяжесть в кармане, где лежала пачка перфокарт; если так и дальше пойдёт, он едва ли будет готов вытерпеть это долгое время. Поклялся себе, что с места не сдвинется и не сделает по своей воле того, к чему его склоняют этими штучками. Очевидно, они хотели поиметь с них хоть что-то, как и со всех прочих, но вот откуда они узнали про историю с гопом в очаге мамаши Полтергейста? что он совершён при странных обстоятельствах? а после таких, как правило, добыча может оказаться какой угодно ценности. Она словно одновременно произведена и создана природой, обладает странностью, которая сохраняется при сильных воздействиях и нивелируется при слабых, имеет очарование из этой же серии, серии Стандартной модели — истинность, прелесть и резонанс. Он понимал, нечто в его кармане не может менять вес и так стремиться к земле, это всё плод воображения, навязанная фантазия; он заметил в руках одного из них странный инструмент, при помощи которого, скорее всего, его сейчас и имели. Орхидея и оса на приборе, никому не ведомом, на фоторужье или зоопраксископе. В нём и состояла причина, что того или иного посетителя не гнали с возмущением. Это не предусматривалось списком слов, ознакомление с которым вылилось в отдельный спектакль, где импровизации, являвшейся нормой, было несравненно больше, ещё больше только в момент, когда обнаружилось, что ординация во времена Тинисского периода запустила процесс эмансипации. Гетерогенность, связь, картография, незначительный разрыв, сознание как светозарный пучок и порнография как толкования слов апостола Павла о том, что во Христе гендерные различия упраздняются.

— Отдай им.

— Что там? Что там? — кхерхебы окружили того, кому он бросил пакет.

— Клянусь шапсес анхом…

Держа в уме ту силу, которой руководствовались жрецы в иджмах, они поднялись на свет Божий, снедаемые волнением о забранной у библиотеки лошади. Пересекли линию форпоста — мифологема, онтологема, попрание и восхваление непрерывного саморазвития единого живого телесного духа, — а Герардина Неубау, дочь Марии Анны Шикльгрубер и Яровита, внучка Наума Шикльгрубера, правнучка Серапиона Грубера, праправнучка Севастиана Грубера, прапраправнучка Нестора Грубера, прапрапраправнучка Иулиана Вуковара и Малгоржаты, прапрапрапраправнучка Эмеринциана, прапрапрапрапраправнучка Якоба Ньюкасла, прапрапрапрапрапраправнучка Готфрида Нового замка, должна потерять ногу из-за рока, из-за каких-то игрока, заимодавца, распределителя, судьи и режиссёра, из-за того, что её огромной дальности племянник на санях оставляет за собой Миусскую заставу и очень спешит обратно в сердце библиотечной экспансии.

На другой день пошли к Константиновскому межевому институту на Старую Басманную, тот помещался в бывшей усадьбе князей Куракиных. Нужные им представляли собой самых обыкновенных бурсаков, серые репрезентанты безликого студенчества, на одно лицо с прыщами и оспинами, с сутулыми спинами в потасканных пальто, со скрюченными пальцами и толстыми линзами перед глазами, испорченными от писания манифестов и лекций, от чтения химических и физических трактатов, где они черпали сведения, как подвести взрывную основу, и террористических руководств, как начинить оную гвоздями, как их разрубить, чтоб поранило больше плоти, а также книг и справочников по военному межеванию. Обратник накануне со всей, казалось бы, доходчивостью описал: окуляры, оспа, руки едва ли не ниже колен и анемичность, но таковых поблизости института толклось до чёрта; они знали к тому же, что тех будет трое.

Несомненно, вынашивая по пути кровожадные предначертания и механизмы всё новых взрывных соединений, они и так успевали многое, посильное немедленно. Они ненавидели весь мир на уровне природы, лежавший повсюду снег, собственные котелки как решето, кое-как согревавшие головы, чтоб те сохраняли формулы нитроглицерина и свойства капсюльных взрывателей, свои худые штиблеты, где внутри хлюпала талая жижа, стоявшие между драными, не стиранными с прошлой Пасхи чулками и мерзлотой тротуара. Один, вдруг рассвирепев, вгрызся зубами себе же в плечо, силясь алчно растрепать и без того уже негодную вещь, которую он тоже ненавидел. По этому признаку З. окончательно убедился, что угадал тех самых, о чём дал знать остальным. Кроме того, что на этом как всегда настаивал Ябритва — иной раз он мог подолгу наблюдать за торговкой на рынке, прежде чем купить нечто из её котла — слежка не шла вразрез с соображениями Зодиака. Он кое-что слышал про студентов, сбивавшихся в ячейки, и всерьёз опасался их бунтов из-за непредсказуемости провалить дело, раздуваемое особенно трепетно. Они шли в линию, едва не прихватывая друг друга за локти, бывало что и прихватывали — не пустить встречного, злобно отпихивали его со своего пути, иногда окружали курсистку или швею, чью-нибудь служанку, глумливо скакали вокруг, кусались, визжали и стукали коленями, плевались в извозчиков и их пассажиров, один хотел стегнуть макарониной, конец был пойман, он сдёрнут с козел, так что борода макнулась в снег; мочились у всех на виду, сохраняя при всём том угрюмый вид, вид совершенного роптанья на жизнь, кроме того, вид такой, что государство тиранит их ежечасно и они также в ответ станут его тиранить, сколько позволят зачаточная гигиена и скверное платье, вечный кашель от астмы, кратеры на носу и скулах, вечный озноб, который никто не укрывает пледом, хотя точно известно, что у императора во всех дворцах их больше, чем золотых тарелок, а после присоединения Туркестана все сплошь из шерсти лам; вечные рези в желудке от отверстий в слизистой, кроме того, они сохраняли на лицах определённое выражение, желая дать понять всему свету, что перечисленные осложнения жизни нисколько их не занимают, они хотят истребить царя, всех его генералов и тайных советников, а также министров и их товарищей единственно из соображений народной воли.

Уже стало любопытно, куда бы это таким чудовищам понадобилось? Не считая прямого пути в заднюю комнату той сырной лавки. Внутри все никак не могут отдышаться, пахнет кровью, химическим дымом, реакцией. Вокруг сеть квинтэссенции послепетровской России: Екатерининский канал, Каменный мост, Михайловский замок, Манеж, Терский эскадрон, Особое присутствие Правительствующего приказа. Взмахи платка, где только один не фальшивый, ударная волна ещё идёт, уже где-то под Петергофом, глины с линзами ила и торфа укрывают кристаллический фундамент из гнейсов и диабазов шалью в сто саженей, только такое и способно поглотить скачок давления, плотности, температуры и скорости. Их шесть или сколько-то столько, мысли просто разбегаются, Анна смотрит то на Гришу, то на Колю.

— Вы соображаете, что нас с Юрой вы только что сделали сообщниками какого-то преступного, вероятно, даже террористического деяния?

Они были одними из первых мыслителей, двенадцати или тринадцати, сидевших на квартирах, объединенных в выставочных фасадах, прощупывавших путь будущего, про генералов и товарищей министров ещё не грезя, однако уже тогда, в 1867-м, они оказались близки к этому. Эти болезненные фигуры предвосхитили большой политический террор, написание уже вслепую при Луне идеологических статей, не вошедших в «Земля и воля», видя её такой, какой она сделается через пятнадцать лет, а именно «Свободой или смертью» и с некоторыми натяжками «Народной волей». Если в сравнении с Герценом и Чернышевским Ширяев, Гольденберг, Якимова, Зеге фон Лаутенберг, Баранников, Морозов, Квятовский, Арончик, Богородский, Желябов, Михайлов — террористы против мыслителей, то эти трое против последних — соляные столбы сплошь из нрава и идеи, пописывают и будут стоять на своём хоть перед кем, кривя лицо, не представляя, что достойные их могут существовать.