Чтение онлайн

После выдачи партбилета меня сразу погрузили в самолёт и отправили в Союз. Видимо, не зря опасались, догадывались, что я ой-ёй-ёй каких дел могу натворить. Со мной в самолёте летели несколько офицеров и два десятка дембелей. Мы приземлились на военном аэродроме, нас посадили в автобус прямо на лётном поле и выгрузили на площади трёх вокзалов.

У всех на руках были литеры. Двое отъезжали в Петербург – тогда ещё Ленинград, – пятерым предстоял вояж в Сибирь, кому-то на Север, а мне на электричку. Больше всех повезло. Из столичного региона я был один, поэтому знакомиться с ребятами не стал. Санька уже не вернуть, а с теми, кто раньше дембельнулся, увижусь когда-нибудь позже.

Витёк снова сглотнул жаркую слюну, видимо от жгучего желания закурить. Но нарушать данный Богу обет не стремился. Да и не было ни у кого табачных изделий. Даже лист осенний было не собрать по причине чарующей весны в данный исторический момент. Зато мы наслаждались запахами субтропического леса, звуками приближающегося с каждым шагом прибоя, соловьиными серенадами и шуршанием ветра о кроны оливковых дерев.

– А вот тоже случай был. Я тогда только прибыл «за речку», ещё не изучил всех нравов. А ребята опытные знали все хитрости моджахедов. Мы стояли на блокпосту, где-то в окрестностях Кабула. Поступил приказ: по тропе до темноты не должен пройти никто, ни один субъект. Без исключения, будь то человек или животное. Нарушителей уничтожать на месте из ДШК.

Ну что, приказы не обсуждаются, тем более на войне. До этого я ещё крови не видел, хотя стрелять уже приходилось, но больше для острастки. А здесь уже конкретный случай. И никто не может поручиться, что это не будет беременная баба или ребёнок. Бывали случаи, когда такими «беременными» оказывались смертницы, у которых мужья или сыновья погибали, а они хотели отомстить за них. И чаще всего подрывали почему-то именно блокпосты.

– Наверное, потому, что проще всего. В расположение части ещё проникнуть нужно, а тут прямо на дороге. Да ещё в расчёте на русское милосердие к женщинам и детям.

– Скорее всего, – продолжал Виктор. – И вот показалась на дороге арба – такой двухколёсный тарантас, запряжённый ишаком, – которую сопровождали аксакал в халате с чалмой на голове и пацан лет пятнадцати. Хотя их не разберёшь, на юге взрослеют рано. Я видел девчонку полутора лет, так ей все пять дашь: балакает без запинки, ростом с первоклашку, абзац!

У аксакала борода аж до пояса, по ветру развевается, и мне почему-то сразу показалось, что фальшивая. Не знаю почему, но так представилось. И шли они как-то чересчур спокойно. Не могу понять, видимо, на войне обострённое восприятие, какой-то внутренний голос. Или, скорее всего, знак Свыше. Это уж потом понял, после дембеля, а на блокпосту не до этого было. Жаль, конечно, старика, тем паче молодого, но приказ есть приказ. Да и ребята рассказывали, как такие безобидные «дедули» нашим в спину стреляли. На войне как на войне. Беру их на мушку, колесница уже в сотне шагов, я внутренне напрягся, прильнул к затвору. У аксакала, видимо, нервишки сдали, он сунул руку под халат, и в это время я нажал на гашетку.

Эхом по горам прозвучала очередь. «Старик» повалился в траву, а из-под полов халата вывалился автомат Калашникова. Вот тебе и аксакал! А тут, как назло, с головы каска свалилась. Нагибаюсь за ней, вдруг слышу выстрел. Мне аж икнулось от неожиданности. А на том месте, где только что была моя голова, зияет след от пули, выпущенной из бура.

– Не понял, из какого бура? – переспросил Никита.

– А… Это мы так винтовку называли времён англо-бурской войны 1899–1902 годов. В начале ХХ века англичане хозяйничали в Афгане, с тех пор у многих такие раритеты хранятся.

– Это кто же так, пацанёнок, что ли, изловчился?

– Он самый. Стреляют, черти, как циркачи. Видно, с детства тренируются. К этому тоже особый дар должен быть, особое чутьё. Интуиция. А как они ножи метают – в ковбойских фильмах такого не увидишь. С двадцати шагов монету перерубают.

– Знакомо. У меня дед тоже в этом деле асом был, – мне снова вспомнилось детство.

– После дембеля я долго не мог вклиниться в мирную жизнь. Помню, просыпался среди ночи и будил домочадцев криком: «Рота подъём! Тревога!» Мама уже хотела меня к психиатру отвести, но это бы поставило крест на моей карьере. И бабушка присоветовала обратиться к её духовнику. Мы с ней пошли в храм Успения Пресвятой Богородицы, где служил старенький батюшка, отец Владимир. И как раз исповедь шла перед причастием.

Сначала к нему бабушка подошла, долго они о чём-то беседовали, потом он покрыл ей голову епитрахилью и прочитал разрешительную молитву. Затем я подошёл к аналою, первый раз в жизни. Батюшка смотрит на меня, улыбается и говорит мне: «Запомни, сын мой, бабушка твоя почти каждый день здесь молилась за тебя. А мама каждое воскресенье приходила, заказывала молебен, требы подавала, на коленях молилась, чтобы ты живым домой вернулся…»

Вот тогда я окончательно убедился, что только благодаря их молитвам остался в живых. И даже многих товарищей спас. Что все эти сказки, что нам замполиты трепали, не стоят и грязи на их ботинках. И с первых же дней на гражданке партбилет стал для меня чем-то вроде вериг. Вроде носить его нужно, для смирения, но так, чтобы окружающие об этом не догадывались.

Но больше всего мне хотелось увидеть тот образ Богородицы, в котором я увидел её там, в Афганистане. Я ездил по монастырям – они тогда ещё почти все в руинах пребывали, – встречался и беседовал со старцами, со священниками, даже на Соловки сподобился добраться, на Валааме побывал, в Верхотурье, но никто мне не мог показать тот самый образ. Пока, наконец, Господь не привёл меня в Н-ский монастырь в Т-й губернии.

Там я побеседовал со схиигуменом отцом Василием. До чего же благодатный старец! Он поведал мне, как прошёл «огненное крещение» на фронтах Второй мiровой, чудесным образом бежал из плена и сделался насельником С-кого монастыря. Там был рукоположен в сан, потом вернулся на фронт и в действующей армии дошёл до Кёнигсберга. Рассказал мне о чудесах, которые видел и слышал на войне. А ещё поведал о том, какое значение имеет имя для человека. Что благодаря своему ангелу-хранителю я выходил победителем в битве со смертью.

– Удивительно… Мама моя тоже своему имени жизнью обязана. У неё два старших брата и сестра умерли в младенчестве. А её нарекли Зоя, что значит «жизнь». И она выжила, несмотря не все невзгоды и перипетии… И после неё двое преставились, причём один Виктор…

– Отец Василий и подсказал, что Богородица явилась мне в образе «Игумения Горы Афонской», – продолжал наш герой. – Старец также предсказал, что вскорости рухнет коммунистическая диктатура, Россия станет свободной, даже назвал дату: в день Преображения Господня и в год, когда Пасха придётся на Благовещение. И тогда я смогу поехать на Святую Гору и поклониться чудотворному образу. А этот год уже приближался. Я не мог поверить, что Советский Союз, который мы считали сильной и могучей державой, развалится как карточный домик. Но батюшка мне сказал, что на то воля Всевышнего за отступление от Православия.

Когда пророчество святых отцов сбылось, моему счастью не было предела. Наконец я мог безболезненно похоронить партбилет с супостатом на обложке. Наконец люди могли без страха посещать храмы и молиться, исповедоваться, не боясь доносов в компетентные органы. И у меня возникла идея фикс любой ценой вырваться на Афон и увидеть тот чудотворный образ Богородицы, в котором Она явилась мне там, «за речкой». На войне.

– И когда же тебе удалось впервые побывать на Афоне? – спросил гигант Х-в.

– После того дня Преображения я вскоре опять отправился в Н-ский монастырь, чтобы взять благословение у отца Василия поехать на Афон. Но игумен мне сказал, что старец недавно блаженно отошёл ко Господу. Я навестил его свежую могилку, приложился к кресту и попросил благословения. Буквально через мгновение тучи над монастырём разверзлись, яркий луч солнца озарил фотографию на могиле, и старец будто улыбнулся мне. Я расценил это как знак Свыше и понял, что отец Василий таким образом благословляет меня на паломничество.