Чтение онлайн

Иные не могли стоять на ногах и падали лицом вниз на камни мостовых и, умирая, просили кусочек хлеба. Даже им, умирающим, почти не имеющим сил говорить, был мучителен голод, и они плакали, жаловались и просили. А расставшись наконец с тяжкой жизнью, долго лежали непогребенными, без одежды, непристойно обнаженные. На всех улицах, площадях лежали эти мертвые, несчастные даже в смерти, потому что лежали они неоплаканные, в грязи и кале, и некому было убрать их.

Видя все это, Ионатан ни о чем не спрашивал Гедеона, он шел, заранее ужасаясь тому, что увидит дома.

Длайя лежала ничком, не шевелясь. Она лежала так третий день, молча отказываясь от скудной еды, которую ей предлагали, и Бина понимала, что Длайя решила умереть, уйти вслед за угасшим сыном.

Сидя рядом, Бина поглаживала тонкое исхудалое плечо женщины, стараясь найти в себе новые сильные слова, способные облегчить душевные муки Длайи. Искала и не находила. Рядом с горем все слова казались жалкими, бессмысленными и нечестными.

Бина страдала, страдала вместе с Длайей, в то же время чувствуя, что никакие ее переживания, никакое ее понимание не может сравниться с той болью, с теми муками, что испытывает мать, потерявшая ребенка, которая истерзала себя сознанием того, что не смогла сберечь, не смогла спасти дитя, которая бесконечно ищет в своих действиях преступную ошибку и которой понимание необратимости случившегося выжигает душу.

И, задыхаясь от почти физической боли сострадания, Бина вновь начинала молча гладить плечо Длайи, стараясь, чтобы если не с помощью нужных слов, то хотя бы сквозь прикосновения женщина почувствовала ее, Бины, сочувствие и понимание.

Скрипнув, открылась незапертая дверь. На пороге стояли Ионатан и повисший на нем Гедеон с застывшим от боли серым лицом. Негромко ахнула Хадас. Медленно приподнялась и села Длайя.

«Как рассказать им о страшной гибели отца и мужа, как сказать, что Амрам висит сейчас там, за стенами города, и, возможно, еще жив и, расставаясь с жизнью, корчится в своих последних судорогах», – мучительно думал Ионатан. Он медленно, словно набираясь сил, переводил взгляд с черных глаз Бины, в которых застыло тревожное ожидание, на испуганное, уже как бы угадывающее то, что он хочет сообщить, постаревшее лицо Хадас, на полупрозрачное исстрадавшееся лицо Длайи, и сердце его разрывалось от боли.

К утру от заражения крови умер Гедеон. Вслед за ним, истерзав себя, угасла Длайя.

К концу мая в радиусе 90 стадий вокруг Иерусалима не было ни одного дерева, ни одного даже маленького жалкого кустика. Вместо великолепных предместий, плодовых садов, тенистых парков, зеленых лесов – выжженная пустыня с редкими бурыми клочками сухой травы. Истерзанная земля мстила людям, мелкой пылью поднимаясь в воздух. Пыль лезла в глаза, влипала в ноздри, уши, оседала на губах.

Но римляне с упорством стремились разрушить последние преграды и овладеть городом. Иудеи еще с большим упорством сопротивлялись, не давая римлянам захватить Иерусалим.

На четырех выстроенных валах римляне спешно установили стенобитные машины. Но и иудеи не сидели без дела. Пока римляне, не зная усталости, возводили валы, иудеи, не зная усталости, рыли под них подземный ход.

Как только сооружение было готово, иудеи заложили в подкоп дрова и подожгли. Столб огня взметнулся в небо, словно взрыв. Сухое дерево горело сильно и жарко. Тушить сооружение было невозможно. Сквозь дым римляне видели измученные, но радостные лица иудеев, взиравшие на них сверху.

Там, где не было огня, где пламя не охватило валы, иудеи, отважные до безумия, выбег а ли из-за стены, с факелом в одной руке, мечом в другой, и поджигали ненавистные стенобитные машины. Им невозможно было помешать.

Многодневные труды римлян погибли так неожиданно и быстро, что римляне растерялись. Смелость иудеев, быстрота натиска, общность набега буквально ошеломили их. Не зная, что предпринять, римляне отступили к лагерю. Позабыв о всякой осторожности, торжествующие иудеи бросились за ними и, буквально опрокидывая своих врагов, пытались ворваться вслед за отступающими в римский лагерь. Больших потерь стоило легионерам не допустить такого позора, как захват лагеря.

После уничтожения валов в военных действиях наступило недолгое затишье, и Ионатан поспешил домой. Он шел один. Со смертью Эфраима чувство одиночества стало ему привычным. Некоторое время он замечал, что Ицхак оказывает ему некоторое внимание и расположение, но Ионатан также видел, что в Ицхаке нет той истинной привязанности, душевности, открытости и доверия, что являются необходимыми для дружбы. Ицхак был скорее друг-соперник, а такое понимание дружбы было чуждо природе Ионатана. Он сторонился Ицхака, что сильно раздражало последнего.

Был полдень. Одна сторона улицы лежала в тени, другая освещалась солнцем. Жаром было затуманено небо. Жаром веяло от старых каменных стен.

Хотя Ионатан уже видел, как меняется облик Иерусалима, как трагичны последствия голода, действительность угнетала его все больше и больше.

Страшная, гнетущая тишина нависла над городом. Истощенные голодающие люди не имели сил говорить. Безмолвными тенями в грязных, распахнутых на груди рубахах бродили старики, тянули по земле свои бессильные босые ноги. Гримасами сморщены их лица, спутаны бороды, трясутся руки. Плоские крыши домов покрыты изможденными женщинами и прижавшимися к ним распухшими детьми.

С трудом Ионатан отводил взгляд от этих печальных, страдающих детских глаз, которые словно спрашивали его: за что нам такое?

Сердце Ионатана обливалось кровью. Он с трудом сдерживал свое желание вытащить из-за пазухи сверток и раздать этот чернильно-черный, липкий, с травой и сеном пополам хлеб страдающим. Его рука уже тянулась, когда он вспоминал, что дома его ждут две женщины, Бина и Хадас, и что от его прихода и этого хлеба, может быть, зависит их жизнь. Он знал, что еды у них быть не могло, что военные власти обшаривают дома, реквизируя продукты.

Ионатан опускал руку, отводил глаза и, мучаясь, шел дальше, стараясь избегать обращенных на него взглядов, стремясь идти более поспешным, чем обычно, шагом.

Вечером того же дня в просторной палатке главнокомандующего состоялся военный совет. Быстро спускалась ночь. Сквозь открытый полог в палатку из грубого полотна проникал слабый ветер, донося запах затухающего пожара и солдатских костров. Слышался шум военного лагеря: окрики караула, топот сапог, гул голосов.

По-домашнему, без доспехов, в одной красной тунике сидел Тит в деревянном кресле, чуть наклонив голову, и несколько исподлобья оглядывал присутствующих. За его спиной в полном обмундировании стояли красавцы адъютанты и рослые офицеры охраны. Перед ним полукругом расположились высшие офицеры – легаты легионов, трибуны, префект лагеря.

Говорилось многое. Но педантичный Тит, внимательно выслушав всех, разделил для себя высказывания на две группы.

В первую группу вошли те, которые считали, что войско уже растеряло отчасти ту уверенную веселость и легкость, с какой начиналась кампания, а потому предлагали взять город общим приступом, всеми силами одновременно.