Чтение онлайн

— Что происходит между тобой и учителем музыки? — спросила Накшидиль.

— О Накшидиль, Садулла-ага сказал мне, что я единственная любовь в его жизни. Я так счастлива, что мне не хватает слов. Прошу тебя, порадуйся за меня, — умоляла Пересту. Она улыбнулась, и ямочки на ее щеках показались глубже, чем прежде.

Однако я понял всю глубину печали Накшидиль, когда увидел, что она с трудом сдерживает слезы.

Спустя мгновение в класс вошел дьявол в лице Айши, за ней тенью следовал Нарцисс.

— Как противно слышать этот европейский шум, — громко сказала Айша. Она обвела глазами помещение, будто запоминала лица еретичек. Вдруг она заметила Пересту, и ее взгляд остановился на девушке. — Так больше не может продолжаться, — выпалила Айша, обращаясь ко мне.

— Я нахожу эту музыку очень красивой, — ответил я.

— Я говорю не о музыке. Она просто скверна. Но я наслышана об этой Пересту и ее романе с учителем музыки.

— О, я думаю, что это всего лишь слухи, — пробормотал я, теперь уже по-настоящему беспокоясь за эту девушку.

— Такие истории не возникают из воздуха. В них всегда есть доля правды. Об этом следует донести главному чернокожему евнуху.

— Но ее ведь… ее убьют, — заикаясь, сказал я, — и его тоже.

— Они оба ведь знали, на что идут.

— Все же, — возражал я, — они ведь никому не причиняют вреда.

— Они вредят мне, — заявила она. Сказав это, Айша подошла к Пересту, указала на нее пальцем и сказала: — Отвратительное создание, ты тайком заигрываешь с мужчиной. Что ты себе позволяешь? — Тут она вцепилась Пересту в волосы.

Мы не успели опомниться, как уже Пересту тащила Айшу за волосы. Нарцисс пытался вступиться, но Садулла-ага остановил его. Обе женщины катались по полу, визжали, пинали друг друга и таскали за волосы. Накшидиль молила меня остановить их, но вмешаться означало бы то же самое, что войти в логово льва с куском сырого мяса в руке. Я никогда ничего подобного не видел в гареме. Но самое плохое было еще впереди.

Пересту хотела встать, но только она попыталась подняться, Айша потянула ее назад и укусила за лицо. Если бы меня не волновала Пересту, я бы сказал, что этот спектакль оказался лучше, чем борьба янычар, тела которых смазаны маслом. По правде говоря, было ужасно смотреть на этот взрыв ревности. Я знал, что Пересту грозят неприятности за то, что она напала на Айшу, даже если поступила так, защищая себя. Румынка лежала на полу и стонала от боли, по ее щеке струилась кровь. Накшидиль бросилась к ней, а Айша ушла и приказала мне тут же сообщить обо всем Билал-аге. У меня не было выбора. Эта женщина все же приходилась матерью принца Мустафы, наследника престола. Я умолял главного чернокожего евнуха сжалиться над Пересту и учителем музыки.

— Его тут же заключат в тюрьму, — ответил тот.

— А что будет с ней? — спросил я.

В ответ он закатил глаза. Следующим утром я узнал, что султан потребовал смерти Садулла-аги. Это была последняя новость, какая достигла моих ушей перед тем, как спустя два дня султан, устав от государственных дел, объявил о представлении накануне месяца Рамадана. Кукольный театр и концерт должны были внести хотя бы некоторое разнообразие в жизнь султана.

Как всегда, ради подобных торжественных случаев в зале представлений женщины нарядились в шелка, украсили руки и ноги драгоценностями, источаемые ими ароматы перемешивались с витавшим в воздухе запахом ладана. Мы вошли, валиде-султана Миришах явилась во главе принцесс, жен султана, наложниц, остальных рабынь и чернокожих евнухов. Когда Миришах села на возвышенной платформе, другие выстроились и остались стоять. Находясь позади Накшидиль, сидевшей напротив Айши, я вспомнил день, когда Накшидиль в первый раз вошла в это помещение и танцевала перед Абдул-Хамидом. «Как далеко мы зашли», — подумал я. Все с нетерпением ждали прибытия султана.

Главная управительница стукнула серебряной тростью, после чего в сопровождении фаланги евнухов вошел султан и два принца. Когда Селим занял место на троне, а Махмуд и Мустафа уселись на подушках рядом с ним, началось кукольное представление.

Усилия султана по реформированию страны начали давать результаты, и поговаривали, что его популярность во дворце растет. Однако вырезанные фигурки кукол, танцевавших перед нами на ниточках, рассказывали совсем о другом. Нам показывали короля, который пытался изменить старые порядки и оказался мишенью рассерженного простого люда: толпа кричала, янычары стучали перевернутыми котелками, а улемы громогласно выступали против христианского влияния. Наблюдая за спектаклем, я думал, как близко все это к истине. Пока куклы танцевали, Селим был абсолютно спокоен, на его лице не отражались никакие чувства.

Неужели эти силуэты предзнаменовали будущее? Я видел, что Айша давится от смеха, наблюдая за тем, как толпа кукол нападает на силуэт султана, и вспомнил слухи, будто она замешана в странном заговоре: много лет назад Айша обвинила Селима в том, что тот якобы покушался на жизнь султана Абдул-Хамида. За ней не нашли никакой вины, но все понимали, что она готова на что угодно, лишь бы приблизить сына к трону.

Когда кукольное представление закончилось, подали угощения и пригласили музыкантов. Вечер был душным, окна открыты, и в паузе, наступившей между окончанием представления и началом игры оркестра, мы услышали крики, доносившиеся издалека. Я придвинулся к окну и посмотрел вниз. Дворцовая стража плыла в каике, а за ней следовал евнух в лодке поменьше; повернувшись, я заметил, что охрана поднимает тяжелый мешок и бросает его в море. Тут я сообразил, откуда эти крики, но они затихли, когда мешок погрузился в Босфор. «Бедная Пересту. Да будет Всевышний милостив», — пробормотал я и вздрогнул. Я заметил слезы в глазах Накшидиль и взглянул на Айшу, но та сделала вид, будто ничего не заметила.

Как по подсказке музыканты взялись за инструменты, тарелки ударились друг о друга, все приподнялись и начали слушать. Сыграв несколько отрывков из турецких произведений, оркестр удивил нас новой композицией. В помещении воцарилась тревожная тишина, затем по рядам прокатился шепот — все интересовались, кто написал эту великолепную вещь. Головы повернулись к султану, но тот продолжал сидеть с каменным лицом на своем перламутровом троне.

Наконец Селим спросил у главного чернокожего евнуха, кто сочинил столь замечательную композицию.

— Садулла-ага, ваше величество, — ответил евнух. — Он сочинил ее совсем недавно.

В глазах султана показались слезы, и стало ясно, что ему стало жаль человека, которого он сам же и приказал казнить.

— Слава Аллаху! — воскликнул Селим. — Да простит он меня за его смерть. Садулла-ага был великолепным музыкантом. Я не имел права отнимать у него жизнь.

При этих словах главный чернокожий евнух поднял голову и сказал:

— Ваше величество, Садулла-ага жив!

Я подумал, что теперь султан велит казнить главного чернокожего евнуха. Как мог Билал-ага не выполнить приказ султана? Тут евнух все объяснил.

— Садулла-ага должен быть казнен сегодня вечером, сразу после концерта, — объяснил он.

Удивив нас всех, султан воскликнул:

— Немедленно приведите его сюда!

Когда беднягу привели из тюремной камеры в зал представлений, комната оживилась. Музыкант был в тапочках, весь дрожал и, не зная, чего ожидать, встал перед султаном. В это мгновение султан обнял его, поздравил с сочинением и сказал, что тот может просить что захочет.

— О, ваше величество, да благословит вас Аллах. Мне нужна лишь Пересту. Мне ее так не хватает.

Султан повернулся к Билал-аге. Но главный чернокожий евнух закатил глаза и печальным голосом сказал:

— Садулла-ага, ты можешь взять столько женщин, сколько захочешь. Но Пересту уже нет в живых. Сегодня ее тело бросили в море.

— Да простят Небеса наши дела и улыбнутся вашему величеству, — произнес Садулла-ага со слезами на глазах.

Я понимал, что он потерял ту единственную, которую любил.

На следующий день Накшидиль сообщили, что султан желает видеть ее. Она надушила себя и одежду благовониями, которые любил Селим, и, когда мы покинули бани, окутанная облаком амбры, быстро зашагала по коридору.