Чтение онлайн

В прихожей разрывался телефон. Я его услышала, как только вышла из лифта. И отчего-то испугалась и хотела заскочить назад в лифт, но он уже уехал.

Пока возилась с замками, телефон все звонил и звонил. Я смутно надеялась, что не успею взять трубку. Успела. Взяла. Да ведь могла же не брать!

— Натанечка, деточка…

Этот расчлененный горем голос я не узнала бы никогда — при других обстоятельствах. Он не мог, не имел права принадлежать моей матери. Да как же она уже узнала?

— Мариша…

— Мама, что случилось?

И мой голос, расчлененный бесчувствием, она не узнала бы никогда — при других обстоятельствах. Но сейчас ей было не до того.

— Мариша… Я пришла ее навестить… Маришу уби-или!

— Убили? — переспросил мой преступный голос. Блузка прилипла к спине, как тогда, в парке, и стало ужасно холодно.

— Убили! Девочку мою убили! Я пришла ее навестить… а Мариша…

Бросить бы трубку. Зачем я вообще ее подняла? Бросить трубку, забраться в постель, голову под подушку. Я не могу ее слышать! Не могу, не могу! Зачем я трубку взяла? Меня могло не оказаться дома!

— Наташенька… Ее убили… Маришу убили…

Пусть она замолчит. Пусть замолчит! Это обман, она не может так убиваться. Она никогда никого не любила, кроме своего мужа. Я ей не верю!

— Мама!

— Наташенька! Ее убили!

— Мама, ты где? Я к тебе сейчас приеду. Ты дома? Или…

— Дома, я уже дома. Наташенька! Приезжай! Приезжай скорее! Я не… Маришу убили!

Я бросила трубку и выскочила из квартиры. Нажала на кнопку лифта. Куда я еду? Зачем? Как я стану с ней разговаривать? Приду, мы обнимемся, сядем на диван… Как и чем я смогу ее утешить? Я и обнять-то ее не смогу — не имею я права ее обнять! И язык мой не выговорит слова утешения…

Приехал лифт, я спустилась вниз, прошла мимо бабусек. И только тут сообразила: стоянка, где осталась моя машина, недалеко, но сесть за руль я сейчас точно не смогу, нечего и думать. Устроилась в соседнем дворе на скамейке, вызвала такси.

Ждать пришлось минут десять. Подъехала синяя «шестерка». Когда забиралась в салон, ни к месту подумала, что поездка в такси, возможно, поможет мне вспомнить хоть что-нибудь из вчерашнего. И уцепилась за эту мысль и всю дорогу усердно вспоминала, и только потом, у двери квартиры мамы и отчима, поняла почему: я изо всех сил старалась не думать о предстоящем с матерью разговоре.

Открыл мне отчим и молча, едва кивнув в знак приветствия, пропустил в комнату. Мама лежала на диване, прикрытая пледом, и, казалось, спала. Я подошла ближе, нагнулась над ней: да, действительно спит. Когда же она успела успокоиться и уснуть? Или он дал ей снотворного? Почему тогда ничего мне не сказал? Я ведь могла ее случайно разбудить.

Я выключила свет и тихонько вышла. Дверь в другую комнату была открыта. Отчим сидел за компьютером и набирал какой-то текст. Насчет его душевных качеств я никогда не заблуждалась, но такая черствость меня поразила.

— Мама спит. — Я не знала, что ему сказать. Мне вообще разговаривать с ним не хотелось.

— Садись, — бросил он, не отрываясь от работы. — Значит, пустырник уже подействовал. Можешь и себе накапать. На кухне, в шкафу, возьми, если надо.

— Нет, не надо!

Сволочь! Какая же сволочь! Как могла мать в такого вот влюбиться?

А компьютер-то новый. Раньше у него был другой, обычный «Пентиум» «трешка».

Компьютер… О чем я думаю? Сама я бесчувственная сволочь! Отчим, по крайней мере, никого не убивал. Ну да, нас с Маришкой он никогда не любил, считал только помехой их с мамой счастью и покою. Впрочем, так, вероятно, и мама считала. С тех пор как появился отчим, нами она совершенно перестала интересоваться, а Марине тогда, между прочим, только-только тринадцать исполнилось.

— Мать тебе полдня не могла дозвониться. Где ты была? — все так же не отрываясь от работы, недовольно пробурчал отчим.

— В редакцию ездила, — зачем-то соврала я. — Там надо было кое-что уточнить насчет перевода.

— Мать тебя уже неделю не может добиться. Дела семьи, я так понимаю, тебя не интересуют? Ты хоть знаешь, что Марина родила? — Он наконец повернулся ко мне.

— Знаю.

— Ребенок-то недоношенный, слабый. Выживет ли еще?

Господи, а я ведь так и не удосужилась узнать, жив Маришин мальчик или нет. Жив, значит.

— Куда его определить, если выживет, как полагаешь?

— Я… я думала взять его себе.

— Думала? Когда успела подумать? — Он неприятно усмехнулся. — Говоришь лишь бы что-то сказать… Проблема серьезная — недоношенный, больной младенец.

— А он разве больной?

— Был бы здоровым, семимесячным не родился бы. Ясное дело, больной. — Он снова повернулся к компьютеру. Минут пять сосредоточенно печатал. — С милицией разговаривала? — вдруг спросил отчим и взглянул каким-то пронзительным взглядом на меня через плечо. Мне стало не по себе.

— Нет. Я ведь только от мамы узнала.

— А мы с твоей матерью полдня в милиции общались. Сначала она, а потом и меня попросили приехать. Странно, что тебя не побеспокоили.

Мне захотелось встать и уйти, сбежать отсюда, закатиться в какой-нибудь бар и не просыхать до конца жизни. Как же он меня мучает! А мама спит, все спит и спит… Быстро же она успокоилась. Голос, убитый горем, — обман, по телефону она просто играла роль безутешной матери, приличную для подобного случая роль. А отчим даже и роли никакой не пытается играть, настолько ему наплевать.

— Допросы ужасно выматывают, — снова заговорил он. — В милиции у нас работают сплошные хамы, никакого сочувствия к чужому горю. Думаю, и тебе завтра через это придется пройти, они опрашивают всех родственников.

Нет, он тоже играл роль, и я поняла какую: отчим выводил меня на объяснения. Я должна была задать вопрос, естественный, единственно уместный в такой ситуации вопрос, чтобы он на него ответил, пока мама спит. Да она потому и спит, дошло наконец до меня, чтобы он рассказал все без нее.

Вопрос… Я не смогу его задать, это свыше моих сил! Как могу я задать такой вопрос?

Мама не «проснется», пока я его не задам. Отчим не отступится, пока я его не задам.

— Как… — начала я деревянным голосом и сломалась, не смогла закончить. Отчим насторожился, перестал печатать, но ко мне не повернулся, видно, боясь спугнуть наклевывающуюся удачу. Откуда он знает, что этот вопрос задать мне так трудно? Он не должен знать! Он не должен даже предполагать! Я соберусь и задам. Да вовсе мне и не трудно. И, черт возьми, в самом деле любопытно узнать, я ведь не знаю, действительно не знаю, я ведь так и не смогла ничего вспомнить. — Как… — Я откашлялась и проговорила почти бодро, почти весело — слишком уж взяла себя в руки, слишком уж готовила голос: — Как все случилось?