Чтение онлайн

Устиныч довольно пошевелил усами, ничего не сказал, но поставил карточку рядом с поздравительной открыткой из военкомата по случаю юбилея Дня Победы. Таким образом, в красном углу избы Верхососова соседствовали теперь два дорогих для него образа — Воин и Невеста.

В письме Елена Станиславовна, так ее звали, кратко описала свою жизнь. «Супруг погиб в войну, детей не было, замуж больше не вышла, сейчас на пенсии и хотела бы разделить старость с тихим, порядочным человеком». Почерк и стиль письма выдавали в ней грамотную современную женщину. Да она и не скрывала этого, упомянув вскользь, что имеет среднее техническое образование, что почти всю жизнь проработала мастером на шпагатно-веревочной фабрике.

Луноход с сомнением пожал плечами:

— Из Майкопа — сюда? Хм-хм…

— Чего хмыкаешь? — обиделся Верхососов. — География тут дело второстепенное. Главное, чтоб вот здесь понятие было. — Устиныч постучал пальцем по виску. — Свистофорыч, составь от моего имени послание и обскажи честно и жестоко всю мою жизнь. Чтоб без утайки. Пошли на дорогу три сотни.

С этого дня любая наша беседа сворачивала на предстоящие изменения в судьбе Верхососова. А он с каждым днем все смелел, все увереннее говорил об этих изменениях, как о деле решенном и бесповоротном:

— Поживем сначала тут, приглядимся друг к дружке, пообвыкнем. Однако задерживаться не будем. Дом там без присмотра. Да и сад требует постоянной заботы. Перво-наперво я куплю в гостиную стоячие часы, с мелодией. Этак рублишек за пятьсот. Ежели плотно и душевно сойдемся, конечно.

— Да зачем они тебе, Устиныч, стоячие часы? Возьми будильник — дешево и сердито.

— Ничего ты, Луноход, не понимаешь в нашей жизни. Стоячие часы я, можно сказать, все свое существование держал в голове. С ними совсем другой коленкор образуется в доме. Уют и радость. Если хочешь жить умно и красиво, думай о всякой мелочи. Вот, скажем, мыло. Это мы здесь пользуем всякую вонючую гадость, а при иной жизни и мыло нужно особое, духовое, простыня из мадаполама, бурки — пемзой начищены.

Да-а. За малину возьмусь самолично. Ягоды тазьями будем таскать, тазьями. В земле я толк понимаю.

— Японскую комбинацию сразу подаришь или как? — приставал Луноход.

— Торопиться некуда. С неделю понаблюдаю, войду в ее понятие, а потом уже и гостинец преподнесу. Да сначала-то и недосуг будет, стирка у меня — целый угол в коридоре.

Я не выдержал:

— Что ты за человек, Устиныч! К нему за тридевять земель женщина едет, а он ей вместо «здрасьте» — кучу грязного белья.

— Только так. Надо круто, с первого же дня. Однако, Свистофорыч, вернешься в райцентр, не поленись, отбей ей тут же репетицию (то есть петицию, телеграмму), чтоб, значит, поторопилась, а то и реки скоро станут. Тогда жди зимы.

Луноход на корточках возле печки мастерил манок для гусей.

— Три дня будем гулять свадьбу, — сказал он. — В честь такого события выкрашу свою коломбину в желтый цвет, украшу бумажными цветами, чтоб как у людей.

— Драгомерецкого везите. И все. Изба больше не вместит, — сказал Верхососов. — А уж брак узаконим позже.

Луноход дунул в манок, раздался довольно неприличный звук.

— А ну, дай сюда. — Верхососов схватил манок. — За такое изделье руки не грешно пооббивать. Эх ты, горе-мастер! Манок штука довольно затейная, с серьезом. Вот эту дырку эвакуируй повыше, а отверстие здесь разбавь слегка. Вот и будет тебе манок со Знаком качества.

Устиныч посмотрел в окно и со вздохом произнес:

— Морской опять работает (имеется в виду ветер с моря). В саду-то пора яблоки собирать. Управилась бы там без меня…

Не прошло и месяца, как позвонил Драгомерецкий: невеста прибыла, остановилась у него, ждет вездехода.

Я побежал в колхоз. Дверь мне открыла Елена Станиславовна. Я ее узнал сразу, хотя на фотографии она выглядела значительно моложе… «Точно, бабуся», — мелькнула мысль.

— Лена, — протянула она руку, как-то озорно и вместе с тем стеснительно улыбнулась, одернула халат. — Как там мой жених?

— Нормально. Завтра поедем. Осталось оцинкованную ванну купить да тазик. Заказывал.

Елена Станиславовна рассмеялась:

— Сразу и ванну? Ребенка купать будем?

Я пожал плечами, потому что поддерживать шутливый тон мне почему-то не хотелось.

— Может, для стирки, — сказал я.

— Стирать удобнее на машинке. Я уж и забыла, как это делается в корыте.

— Электричества пока нет, но скоро привезем движок, хоть свет будет.

— Волнуюсь я. Какой человек окажется…

— Да он ничего, приноровиться можно. Грибов там, ягод — пропасть! Рыбы полно. Понравится.

— Я гостинцев везу Устину Анфимовичу: варенье из собственного сада, носки теплые, рубашку.

А мне, честно говоря, стало тоскливо. Я почувствовал вдруг ту огромную ответственность, которую взвалил на свои плечи. Мне тогда казалось, что с Верхососовым, если кто и сможет ладить, то только я, а не какая-то там Елена Станиславовна, мастер с Майкопской шпагатно-веревочной фабрики.

Драгомерецкий суетился, приговаривая:

— Не знаю, не знаю, эк! Больно уж характер… того… труден. Да и тундра, эк, тундра… Может, пока у меня поживете, Лена, осмотритесь?

— Нет, коли забралась в такую даль, теперь уж — до конца, — твердо сказала гостья.

Луноход до обеда чинил бензонасос, подтягивал гусеницы. Мы ходили вокруг вездехода, в сотый раз перекладывая ящики и мешки с продуктами. Елена Станиславовна изредка посматривала в зеркальце, поправляла волосы, осторожно стирала мизинцем помаду с уголков губ. Волновалась. Вчерашняя простота в ней исчезла, и теперь она смотрела на расхристанного Лунохода, на грязь и печальное небо отчужденно, если не враждебно.

С горем пополам мы втиснули ее на изорванное сиденье возле водителя. Она села неестественно прямо и, даже когда вездеход рванулся с места, за масленые поручни не ухватилась.

Драгомерецкий мгновенно задремал. Луноход повернулся ко мне и с ходу влетел в озерцо. Шматки грязи ударили в лобовое стекло. Невеста вскрикнула, пришлось уцепиться за поручни. В кабине сделалось темно. Елена Станиславовна, словно ища защиты, посмотрела на меня. Мой безразличный вид ее успокоил, она поерзала на сиденье и затихла.