Чтение онлайн

Своеобразный колорит рынка подчеркивает еще и разноязычие. Слышна украинская, русская речь и их жуткая смесь – так называемый суржик. Вот призывно кричит на своем языке смуглолицый черноволосый мужичок небольшого роста. Ему, что примечательно, почти сразу отвечают, да и не откуда-нибудь, а чуть ли ни с другого конца ряда.

Люди толкаются, пробуют продукты, торгуются, несут пакеты, сумки, тащат баулы, катят «кравчучки» – хозяйственные сумки на колесиках. Они ругаются, смеются, кричат и делают вид, что не видят, когда наступают другим на ноги. Деньги бумажные и металлические переходят из рук в руки. Крупные купюры тщательно проверяют подушечками пальцев и глядят на свет. Разносчики обедов и горячих напитков катят свои тележки между рядами, позвякивая велосипедными звонками. Вот сидит за прилавком продавец и перебирает мандарины. Хрупкая на вид бабушка с легкостью несет необъятную тяжелую хозяйственную сумку. Покупатель пробует кислую капусту и, причмокивая, просит взвесить два килограмма. Продавцы за соседними прилавками горячо обсуждают кого-то из знакомых. Слышатся и недовольные речи о политиках… Куда же без этого?

Меньше чем за час я завершаю закупки. Несколько объемных пакетов с овощами и фруктами занимают место в багажнике моего «Форда», и я возвращаюсь на рынок.

Пробираюсь к яблочным рядам и почти сразу вижу Марину Яковлевну. Я не имею представления, почему моя Учительница, обучавшая в свое время меня и продолжающая учить других искусству Плетущих, женщина с несколькими высшими образованиями и без малейшей нужды в деньгах, торгует на рынке. Хотя я никогда ее об этом не спрашивал, подсознательно считая, что все, что она делает, априори правильно.

Чтобы поговорить с ней, мне приходится встать в очередь из нескольких человек. Она сразу меня замечает и коротко кивает на мое приветствие.

– Спасибо тебе, дорогая, – благодарит ее пожилая женщина, купив яблоки.

– На здоровье, – отвечает она и обращается ко мне: – Подожди меня на выходе с рынка. Там, где общежитие.

Киваю в ответ и иду в указанное место. Закуриваю, глядя на светлеющее небо, и мысленно пытаюсь выстроить нить предстоящего разговора.

– Не замерз? – спрашивает Марина Яковлевна, приближаясь ко мне.

Она выглядит так же, как и тогда, 25 лет назад, когда я впервые увидел ее. За все эти годы она нисколько не изменилась. Она невысока и обладает гораздо лучшей физической формой, чем пытается продемонстрировать. Ее седые волосы всегда, почти всегда, уложены в прическу, похожую на каре или что-то вроде этого – не знаю… Не особо в них разбираюсь.

– Не успел, – отвечаю, выбрасывая сигарету в урну.

Ее светло-серые пронзительные глаза смотрят на меня внимательно и с таким выражением, будто Учительница хочет меня о чем-то спросить. Несколько секунд я жду, но она так и не нарушает молчания. Лишь смотрит полувопросительным взглядом, разбавленным изрядной порцией сомнения или, что просто невероятно, неуверенности.

– Я бы хотел с вами поговорить, – начинаю я, но она перебивает меня, задавая совершенно неожиданный вопрос, который ввергает если не в шок, то в ступор.

– Ты про Коленьку последнее время ничего не слышал?

– Про Клауса? – машинально и без надобности переспрашиваю.

– Про него, – кивает Марина Яковлевна и внимательно следит, как я совершенно неподдельно и искренне удивляюсь.

– Нет, не слышал, – почти сразу мне удается взять себя в руки и спрятать невольные эмоции.

– Ты уверен? – зачем-то переспрашивает она.

Приходит моя очередь внимательно всмотреться в Учительницу, чтобы отыскать на ее неподвижном лице признаки столь сильного интереса и, что еще более странно, причины недоверия. Уголок ее губ слегка дергается вниз, что вводит меня в еще большее замешательство. Но что могло вызвать у нее презрение или откровенное недоверие к моим словам?

– Абсолютно, – отвечаю я твердо.

– Ладно, Максим, мне нужно идти, – выдает она вдруг, вовсе сбивая меня с толку.

– Но… – начинаю я.

– Ах да, – оборачивается ко мне Учительница, достает из кармана пуховика прозрачный пакет, закрытый на струну, и протягивает мне. – Посмотри, что можно сделать.

Машинально принимаю пакет с какой-то цветной тряпкой внутри. Хочу спросить, что это, но слова застревают в горле – холодная полиэтиленовая поверхность вызывает в сознании чужие эмоции.

– Что это? – спрашиваю я, держа пакет кончиками пальцев.

– Платок.

– Что же я могу сделать, если его хозяину остается жить не больше пары недель?

– Три месяца, – поправляет Учительница. – Его обладательница – очень сильная женщина, и ей достанет сил продержаться столь долго.

– Женщина?

– Да, ей пятьдесят. Месяц назад овдовела, – следует четкий ответ.

Я уже блокирую чужие эмоции, отгораживаясь от них непроницаемой защитной стеной, но все равно после них остается неприятное послевкусие.

– Она больна?

– Физически она здорова настолько, насколько это возможно в ее годы.

– Ее страдания невыносимы, – негромко говорю я, анализируя чужие эмоции. – Она не хочет жить. Не уверен, что у меня получится вернуть ей это желание…

– Постарайся, пожалуйста, – серьезно произносит Учительница. – Я ее давно знаю и успела ней подружиться.

– Может быть, в таком случае будет лучше, если этой проблемой займетесь вы?

– Может быть, – отвечает она, – но, во-первых, у меня сейчас совершенно нет времени. А во-вторых, ты должен понимать, что она меня хорошо знает наяву, и мое появление у нее во сне будет выглядеть немного странно. Ты же знаешь, что сны, в которых мы посещаем обычных людей, выглядят для них очень реалистичными и запоминаются надолго. Мне не очень хочется отвечать на ее вопросы, даже если они будут звучать странно и необычно для нее самой. А работать с ее памятью, чтобы она все забыла, я просто не хочу.

– Ясно, – киваю. – Хорошо, я займусь этим делом.

– Вот и хорошо, – одними губами улыбается Марина Яковлевна.

– Я хотел оговорить с вами…

– Ну все, – снова перебивает она меня, – мне нужно идти. Извини, но давай поговорим в следующий раз. До свидания.

– До свидания, – говорю я ей уже в спину, гадая недоуменно, почему Учительница не пожелала выслушать меня.

Мысленно возвращаюсь к началу нашей скомканной беседы и снова, как и минуту назад, с немалым удивлением пытаюсь понять, что значил ее вопрос о Клаусе.

Клаус. Мой одноклассник, с которым мы проучились ровно десять лет. Нас было всего шестеро учеников, и никто не любил Клауса за его надменность, эгоизм, самовлюбленность, гордость… Я могу перечислять его недостатки достаточно долго, чтобы выразить хотя бы малейшую долю той неприязни, что испытывал к нему. Почему Учительница спросила меня о нем? Признаюсь, за прошедшие годы моя антипатия к Клаусу уменьшилась, притупилась, потому что мы не общаемся. Да и какое может быть общение с человеком, который считается погибшим или по крайней мере без вести пропавшим?