Чтение онлайн

Посол вручил Букенбаю подарки для его жены и сына.

И вправду у казахов нет праздника более радостного, чем айт.

Жители разных аулов ездят друг к другу, чтобы поздравить, наряжаются в самые лучшие свои одежды, садятся на самых быстрых коней и мощных верблюдов.

Даже самый бедный из бедняков может в этот день открывать без опаски двери сорока домов. Да что там может — должен! Его всюду приветят. Каждая юрта выставляет напоказ самые ценные и дорогие свои вещи. На торе водружают вешалку, а на ней развешивают самую красивую одежду и самые ценные меха. Люди извлекают из тюков и сундуков самые заветные, самые любимые вещи и раскладывают их на всеобщее обозрение. С раннего утра до поздней ночи у каждой юрты кипят котлы и люди ходят друг к другу в гости, угощаются, пируют. В народе считается: если котел твой не будет полным в айт, достаток твой пойдет на убыль. Если вещи твои не увидят чужие глаза, они могут пропасть, сгинуть без пользы.

Тевкелев и другие люди из посольства побывали в нескольких аулах. Нагостились, насмотрелись и наслушались всего столько, что долго находились под впечатлением увиденного.

А казахи все вздыхали, все сетовали, что нынешний айт — уже не тот, что раньше. Какими айты были в прежние времена, когда они обитали у Каратау! В те счастливые для казахов времена степь превращалась в разноцветное волнующееся море — такими нарядными были мужчины и женщины, направляющиеся на праздник. На каждом песчаном гребне белизной сияли юрты, за которыми было тесно от коней, всюду горели костры от котлов разносились соблазнительные запахи. А вешалки ставились даже между юртами. И чего не было на тех вешалках! Дорогие ковры, одежда из шелка, бархата, сукна и ярких ситцев, шубы и шапки из соболя, енота, ондатры, куницы, лисы... За аулами устраивали качели — алтыбакан для молодежи, и степь наполнялась веселым смехом, звонкими песнями. Аксакалы делились воспоминаниями, шумели, молодели на глазах.

«Это теперь, — говорили Тевкелеву казахи, — мы прячемся, пригибаем головы среди барханов. А в былые времена мы стремились повыше забраться, на холмы, чтобы нас издалека можно было заметить. Заметить и пожаловать к нам в гости. Аулы с аулами, роды с родами, улусы с улусами соперничали в эти дни в убранстве и торжественности. Ораторы состязались в красноречии, борцы в силе и ловкости, острословы в остроумии и шутках. Никто не глядел, не допытывался, кто из какого жуза все были в день айта братьями. Становились роднее родных. А какие песни звучали на празднике! Какие песни! Лаская слух, задорные мелодии Старшего жуза сливались, сплетались с задушевными мелодиями Среднего жуза. В этот сладостный напев врывались горькие, печальные и яростные напевы сказителей из Младшего жуза, и пылавшие радостным румянцем лица слушателей тускнели, глаза начинали гореть гневной силой».

А когда казахи садились за единый, общий праздничный дастархан, расстилавшийся для всех трех жузов, казалось, что они все сыновья одной матери. Разведи их, разметай их судьба по сторонам, сразу, казалось, утратят они свою гордую силу, сияющую красоту, торжественное великолепие. Да-а-а, сыновья одной матери, братья... И если они, казалось, покинут друг друга, разлучатся, поссорятся, тот, кто вчера на миру был щедрым, с открытой и широкой душой человеком, превратится в робкого и безвольного человека, а ловкий и находчивый краснобай, из слов вязавший узлы и кружева, — в надоедливого болтуна, попусту томящего свои челюсти. Храбрый и отважный джигит обернется скандалистом, задирающим в пустой злобе всех подряд...

«Разве нынче айт настоящий, каким ему положено быть? — вздыхали аксакалы. — Казахи хороши, когда в битве их знамена — знамена трех жузов — реют рядом, когда с байги приходят вместе три скакуна, когда за дастарханом собираются певцы, музыканты и острословы всей земли казахской! Нынешний айт лишь по названию айт! Эх, — вздыхали старики еще печальнее и горестнее, — вернутся ли, настанут ли когда-нибудь опять времена единства, братства и благоденствия нашего?»

Однако, как ни расписывали казахи прелести прежних своих айтов, как ни умаляли достоинства настоящих, русским и башкирам все равно было интересно побывать на любимом празднике степняков. Они на все смотрели с жадным любопытством, как на диковинку.

Громче и охотнее всех выражал свой восторг Сергей Костюков. В какую бы юрту ни вошел, из какой бы ни вышел, он не переставал восхищаться:

— Господи, вы видели, какое великолепие, какое богатство красок! Прямо-таки буйство красок! Как любят, оказывается, эти кочевники красоту, как ее чувствуют!

От Сергея ни на шаг не отставал Сидор Цапаев, только он, будучи потомком не ученых, а крестьян, выражал свои чувства иначе:

— Нету у этих чудаков разума, право слово, нету! Каждый оборванец украшает, видите ли, луку седла серебром! Каждый напяливает на голову лисью или кунью шапку! Даже ремни для порток украшают серебром, надо же, а? Небось не понимают, дурни этакие, что седла под ними, камча в руках, пояса да шапки подороже стоят, чем они сами!

... Славно, что был айт и что русские и башкиры из посольства побывали на празднике во многих аулах! Казахские аулы тоже стали понемножку привыкать к иноземцам, узнали многих из них. Обходительного, неторопливого Сергея Костюкова они наградили прозвищем Рыжий Верблюжонок, плутоватого, стремительного Юмаша назвали Гончим Псом, а коротконогого, с круглым брюшком Цапаева удостоили клички Песчаник. А уж коли казахи дали кому прозвища и клички, стало быть, признали за своего.

Вскоре после айта Юмаш принес Тевкелеву известие: разграбленный русский караван послала сюда сама императрица. Люди султана Батыра специально его выследили и ограбили, чтобы караван не дошел до этих мест, не мог встретиться с русским посольством. Заинтриговала Тевкелева и новость Цапаева.

— Вчера я ходил в ханскую орду, к слугам, попросить табачку, — неторопливо докладывал казак послу. — И что же я там увидел, в каморке для слуг? Девушку с толстыми светлыми косами, такими, какие у наших русских девушек бывают! Не успел я рот открыть, словом с ней перемолвиться, как в каморку пулей влетел ханский туленгут. «В дом, где нет мужчины, входить нельзя. Запомни это! Иначе беду на себя накличешь», — рявкнул он — и хвать девушку за руку! Вот так-то!

— Это известие стоит того, чтобы о нем подумать, — изумленно заметил Тевкелев. — Зря там не появляйтесь, не дразните гусей, но присматривайтесь, нет ли где в казахских аулах русских пленных. Постарайтесь быть внимательным! Однако действовать надо с особой осторожностью. С особой! — подчеркнул он.

Вскоре из Уфы во главе с Маулетом Илимбетовым прискакали семеро посланцев — воеводы. Илимбетов передал послу письмо от Коллегии иностранных дел. Там была инструкция — встретиться с полковником артиллерии Гарбером, вместе с ним и его караваном отправиться в Хиву и Бухару для ведения переговоров о принятии этими ханствами российского подданства.

Информация Юмаша оказалась, увы, точной. Где теперь полковник Гарбер с его подчиненными, что с ними? Инструкция Коллегии иностранных дел осталась невыполненной, не успев далее попасть в руки посла. А сам он не только лишен всякой возможности встретиться с Гарбером и его караваном, но и выбраться отсюда.

Выходит, сетования и уверения султана Батыра и впрямь были фальшивыми. Недаром казахи не верили султану, спорили с ним, а главное, давали ясно понять послу, что не верят клятвам и слезным объяснениям Батыра...

«Откуда в этом человеке столько хитрости и коварства? — размышлял Тевкелев. — Послушать его речи — надменный, пустой человек. Вглядишься в лицо — тупица, до которого медленно доходит все, что ему толкуешь. Вялый, медлительный, будто спит на ходу. И нате вам — такое коварство и хитрость! Вся эта история с его походом и якобы непокорным и вздорным Бактыбаем — сплошной обман. Кстати, это, наверное, он грозил мне, проезжая мимо. А эти угрозы? Что в них — действительно вздорность глупца, задиристость недалекого человека или злоба? Направленная, нарочно вызванная злоба? И ненависть? И что они сулят нам в будущем, чем обернутся? Не зря приезжал сюда султан Батыр. Хотел создать впечатление, что он — друг и сторонник наш. Он в курсе всех дел. Более того, он их направляет. И, конечно, он заранее знал о русском караване, возможно, знал даже до того, как наши выступили в путь. Узнать обо всем он не мог через каких-то своих осведомителей из туркмен или калмыков. Свой поход на туркмен среди зимней стужи Батыр затеял, чтобы перехватить наш караван. Хотел перехитрить всех на свете, был уверен, что замысел его останется тайной, не поддастся расшифровке. Теперь-то все открылось, стало явным, как шов на одеяле, стеганном неряшливой бабой! Только замысел свой султан, увы, осуществил!