Чтение онлайн

– Владыка-хан! – Это был глосс Бопай и еще чьи-то голоса. – Владыка-хан, владыка-хан! – доносилось до него все отчетливее и отчетливее.

Чуть не сбив плечом косяк двери, в юрту влетел Мырзатай.

– Что случилось? – спросил Абулхаир тихо.

– Вдали показались всадники, человек пять-шесть… - сообщил Мырзатай.
– Спускаются с бархана…

Все обитатели ханского аула выскочили из юрт. Все, кроме хана.

Абулхаир застыл как изваяние – лишь мускулы на лице, едва заметно подрагивавшие, выдавали его волнение.

Мырзатай, который вертелся среди аулчан, между тем подал голос:

– А на том во-о-он, глядите-ка правее, башкирский тымак! Что случилось с этими башкирами? Шастают к нам чуть не каждый день? Алдарбай ведь только-только был в ауле!

– Не казах ли там сзади?

– Откуда взяться казаху среди башкир?

Абулхаир сосредоточенно прикидывал: «Зимой башкиры часто на нас нападали. Вряд ли поэтому они решились пожаловать сюда маленьким отрядом. Да и как аулы пропустили бы их ко мне в орду целыми и невредимыми?»

– Посмотрите-ка, посмотрите-ка! Казах-то к нам несется, отделился от остальных, вовсю скачет сюда!

– Остальные отстали, едут рысью! Вот чудеса!

– Ойбай, да у этого отчаянного на голове наш шумекейский тымак!

– Ну и ну! К чему бы все это, а?

– Вот те на! Это же Рысбай! – возгласы стали еще громче, возбужденнее. – Рысбай! Наш Рысбай!

«Почему он один? Где Сейткул и Кулымбет?- все больше беспокоился Абулхаир. – или белый царь оставил их заложниками?»

– Суюнши! Суюнши! – раздался чей-то радостный возглас.

«Если не все посольство вернулось, а только один человек, кто же требует суюнши – подарок за радостную весть? Есть ли разум у этих людей?» - готов был взорваться Абулхаир.

– Суюнши! Суюнши, владыка-хан!

Несколько раз Абулхаир порывался встать, выбежать наружу, но сдерживал себя. Сжал похолодевшие пальцы в кулаки, откинулся на подушку.

После возвращения Рысбая не было дня, чтобы кто-нибудь не примчался в ханский аул. Недавно еще унылый аул ожил, стал краше. Со всех сторон и утром, и днем, и вечером, и ночью ехали сюда нарядные всадники.

Едва завидя аул, слезали с коней, брали в руки повод и направлялись пешими к ханской орде. Когда до орды оставалось расстояние полета стрелы, гостей встречали расторопные джигиты. Подхватывали уздечки коней и вели их к коновязи. Она находилась в отдалении, чтобы до орды не долетала пыль. Когда до орды оставалась сотня шагов, ханская стража отбирала у гостей копья. В сорока шагах – сплошной стеной рослые джигиты. Все, кроме именитых биев и предводителей родов, отдавали их кинжалы и сабли. Когда же входили в орду, гости располагали лишь маленькими ножичками, предназначенными для еды, и имели в руках плети.

Отбирать ножички и плети нельзя. Отобрать ножик – все равно что объявить гостю, доля которого испокон веков хранится в любом казахском доме, что не поставишь перед ним мясистой берцовой кости.

Отобрать камчу – все равно что заранее предупредить гостя: «Не раскрывай рот, сиди и помалкивай! Есть просьба к хану – не смей ее высказывать, а вспыхнет за дастарханом спор – не вмешивайся… » Мужчина, который носит на голове шапку, который оседлал самого быстрого коня, который хочет, чтобы его уважали, прежде чем сказать что-либо на совете, обязательно должен бросить камчу в середину круга.

Не бросив предварительно камчу, может заговорить пастух или слуга. Знающий же себе цену мужчина не разомкнет уста. Отобрать у него камчу – значит бросить ему в лицо оскорбление: «Ты бродяга, недостойный уважения!» Может ли быть для мужчины оскорбление страшнее? В тысячу раз лучше швырнуть свой тымак в золу, надеть на голову вместо него бабьи штаны, повесить на плечо хулую суму и пойти собирать кизяк!..

Нет для казаха никого дороже и почетнее, чем гость, который повернул коня к твоей коновязи, пожаловал к тебе, именно к тебе! Словно под беспредельным этим небом исчезли все аулы, кроме твоего, погасли все очаги, кроме твоего.

В ауле тюре, особенно в ауле хана, каждый казах старался как только мог показать себя. Так повелось среди казахов: хочешь узнать, кто ты в глазах людей, остановись в доме тюре. Войдешь к хану с ножиком и камчой – стало быть, ты ему ровня. Можешь явиться в ханский аул с гончими псами да со свитой – значит, простой народ перед тобой быдло, а ты сам почитаем в степи знатными, именитыми людьми.

Слуги помогали гостям сойти с коней, родные хана провожали к орде, сыновья хана встречали их с поклоном и, подняв полог юрты, вводили в нее.

Просторная ханская юрта была полна съехавшихся со всех уголков степи известных людей. Побеседовав с Абулхаиром, гости направлялись в юрты, поставленные специально для них…

Среди тех, кто сновал среди ханских слуг, был Итжемес. Он радовался каждому новому всаднику, когда тот едва заметно точечкой появлялся на горизонте. В незапамятные еще времена пророк провозгласил, что гость свят и приносит с собой счастье.

Любой казах убежден, что в доме, где не переводятся гости, не переводится достаток. Любой человек, удалившийся от своего дома, гость. И кто бы он ни был – батыр или бродяга, если удалился на сорок шагов от дома, стало быть, он бедняга, которого нужно приветить и пожалеть. Кто же он еще, как не бедняга, если перед ним не стоит еда, над головой у него нет крова, под ним – постели, на нем одеяла! Все гости-бедняги, а всем беднягам причитается доля от бога. Тот, кто поскупится, не поделится ею с гостем, - тот не человек, скряга, последний грешник и на этом свете, и на том. Казахи разбросаны по степи, что перепелиный помет. Пропадет ли скот, заболит ли голова у казаха, вырастут ли сын или дочь, преставится ли старик или младенцу исполнится сорок дней, станет ли казаху скучно, надоест ли пялиться на горизонт и пролеживать бока и отсиживать задницу – любой причины достаточно, чтобы оседлать коня и поехать куда-нибудь. Главное - отправиться в путь! Сколько их, бедняг, обретается в степи!..

Казах не имеет право быть жадным. Сегодня ты пожадничаешь, завтра сам натолкнешься на жадюгу-грешника, а значит, и на непочтительность! Как же казаху не быть гостеприимным, не почитать, не ублажать гостя!..

Кому-кому, а Итжемесу, который после почти года скитаний в степи попал прямо в ханскую орду, - это известно.

Однако гостеприимство хана нельзя сравнить ни с чем! В ряд над очагами выстроились огромные казаны. Какой не откроешь, в каждом – мягкое, нежное, тающее во рту мясо барашка, бульон с янтарными кругами жира. Запах идет такой из этих котлов, будто сунул нос в райский сад… Бурдюки с кумысом – гладкие, полные! Вот-вот, кажется, лопнут!

Щедрость, с которой в ханской орде ублажают, угощают прожорливых гостей, в состоянии оказывать не каждый. «Ханом тоже быть нелегко», - думал про себя Итжемес, и в душу его прокрадывалась невольное сожаление, что столько добра исчезает на глазах, поглощается жадными, ненасытными ртами. Сердце у него екало каждый раз, когда ловкие джигиты уносили в юрты блюда с угощением. Ему казалось, что не отыщется на свете ничего более заманчивого, чем чаши и блюда с дымящимся ароматным мясом.

Когда у казанов распоряжался Мырзатай, он не забывал Итжемеса. Перепадал Итжемесу кусок казы величиной с ладонь и жирненький кусок курдюка. Когда же Мырзатая сменял Байбек или еще кто другой, они гнали его вместе с псами подальше, да еще приговаривали: «А ну, брысь отсюда! Гостям не хватает, а тут еще вертится всякая шваль под ногами!..» Итжемес в душе костил Байбека вместе с его праотцами и праматерями за черствость; удивлялся, что безродный этот Байбек бережет ханское добро как свое собственное.