Чтение онлайн

Хан рассудил так: пусть посольство явится сначала к нему, пусть он первый своими глазами увидит, что они за люди, какие он. Если степняки узнают, что вместе с послом идет вооруженный отряд, кто может поручиться, как они себя поведут? Те, кто потрусливее, могут испугаться, снимутся с насиженных мест и умчатся куда глаза глядят. А кто позадиристее, не исключено, начнут сабли точить.

Абулхаир решил распустить по степи слух: «Белый царь так нас уважает, что снарядил к нам послом мурзу, говорящего на казахском языке так же чисто, как мы сами. Такого же, как и мы, правоверного мусульманина. За шестимесячный свой путь он ни разу не пропустил пятикратного намаза! Да что там в пути! Он и при царе, если приспело время намаза, расстилает молитвенный коврик прямо около золотого трона, а царь, хоть он другой веры, умолкает, застывает как завороженный, пока мурза молится. И в Уфе посол задержался по важной причине: ждет, когда кончится месяц рамазан. В путь, заявил он, тронусь, лишь прочитав в мечети специальный намаз, лишь получив благословение самого хазрета! »

Аулы загудели от слухов. Прибыв домой. Гости хана раздували ту малость, что услышали в ханской орде, как пожар. Сообщали, что посол человек ученый, прошел науки в Стамбуле. К тому же совершил хадж к святым местам, побывал в Мекке, целовал черный камень нашего пророка.

– А кто же тогда сам белый царь?

– Кем же быть царю кафиров, как не кафиру?

– Зачем же тогда неверный держит при себе хаджи?

– У него знаете сколько подданных! Среди них есть и неверные и мусульмане! Поэтому называть русского царя неверным – святотатство. В Коране написано: «Чти царя своего!»

Люди разносили и переваривали слухи, но больше всего ждали – что же будет?

Абулхаир втолковывал Суиндыку: «Встретишь посольство, голову больно не задирай, но и не склоняй низко. Не прибедняйся, скажи, что народ у нас грозный. Но что почтенному послу белого царя уважение будет оказано, достойное его и его державы. предупреди, что старший мой сын встретит его с пятьюстами джигитами, когда останется неделя пути до нашей ставки!»

Хан чувствовал, что у него появились завистник, которым спать не давала привалившая ему честь. Сколько он твердил им: «Окажем вместе послу белого царя почет, соответствующий нашей стране и ее повелителю! Пусть на встречу послу рядом с моим сыном Нурали выедут и ваши сыновья! Всех вас приглашаю в мой аул для встречи русского!» Поддакивать они ему поддакивали: «Согласны! Правильно! Хорошо!» - но, уехав, решили, видно, иначе. Сами глаз не кажут, их дети – тоже! Хотя названный Абулхаиром срок уже приближался…

Что до него, то он выполнит решение, которое принял давно, после долгих, мучительных колебаний и раздумий. Народная мудрость гласит: «Раз разделся, надо лезть в воду».

Лишь бы не сорваться, лишь бы нервы не сдали.

Но сейчас, в этом прекрасном, как рай, месте, Абулхаир чувствовал себя счастливым, полным сил и бодрости. И слова ближних его, выражавших надежду, что все замыслы осуществятся, все мечты сбудутся, - не лесть, не желание угодить хану, а мысли и чаяния самих этих людей. А он, хан, лишь угадал эти мысли и чаяния, угадал раньше других. Хан переживал минуты, напоминавшие ему давнее великое собрание в Каракумах, где состоялось, может быть, первое его торжество. После того маслихата Абулхаир целый год ходил, словно его макушка доставала небо, словно за спиной у него выросли крылья. Он всегда вспоминал те дни с наслаждение. Какое на него свалилось тогда счастье, какая удача. Как бурлила в нем молодая горячая кровь!

Они с Букенбаем выбрали для ставки небольшую высотку западнее Жамашина. Она стояла, как вороной аргамак на привязи, в самом центре темной низины.

Люди назвали ее «высотой Букенбая». Ее сторожили, окружали пять взгорий – Кзылаир, похожий на залегшего двугорбого верблюда; Кабанкул, торчащий, словно уши разъяренного кабана; Жамашин, разрыхленная, как зубы у дряхлого старика; Кзылкабак, багровый, как вечно рассеченные брови у забияки, и Темирбастау, темнеющий среди миражей, как переполненное водой железное корыто. Постороннему глазу не было видно, что делалось в этом месте, укрытом горными грядами со всех сторон. Джунгары и калмыки обычно здесь не появлялись.

Всех, кто двигался по направлению к высоте, тотчас замечала стража. Заметив, подавала знак, караульные махали широкими рукавами, как орлы крыльями. Часовые же на высоте Букенбая, получив сигнал тревоги, давали джигитам сигнал к изготовке.

Барабанщики с подвешенными через шею кожаными барабанами становились в ряд и начинали бить тревогу. Казавшаяся пустой, погруженной под ласковым ветерком в сладкую дрему ложбина вмиг оживала, приходила в движение.

Люди появлялись, словно выскакивали из-под земли. Все и каждый, кто только что разжигал горн в кузнице, плавил свинец, готовил порох для пуль, ковал саблю, соревновался в джигитовке, в стрельбе из лука, метании копья, в бросании петель, - все становились во всеоружии в строй.

«Праздные степняки – да они ли это?» - поражался Абулхаир. С утра до ночи в работе, в тренировке. Стоят грозной, суровой силой. Настоящее войско, застывшее в ожидании боевого приказа. В руках у воинов и за плечами – копья, ружья разных видов и образцов, на штанах – широкие, отделанные серебром ремни с мечами, на груди - разнообразные кольчуги: однослойные – жалакаты, малослойные – зере – и многослойные – береи. На головах – железные шлемы или жаты – каски из высушенной, затвердевшей верблюжьей шкуры.

Красивый и мощный строй воинов – защитников родной земли. Войско трех жузов во главе со своими сардарами – командирами, разбитое на отряды по родам и племенам.

У каждого воина – боевой конь, готовый ворваться, врезаться в гущу боя. Каждый к тому же в запасе имеет два-три походных коня для перевозки кибиток, постели, одежды. Кони хорошо откормлены, ухожены, лоснятся: кажется, дотронься до такого, потяни слегка за волос – выдернешь, а на его кончике – сало. Заслышав сигнал тревоги, грызут удила, бьют копытами, рвутся в бой.

Над строем развеваются бунчуки из конского волоса – у каждого рода свой. У джигитов на рукавах повязаны кусочки ткани – у каждого рода тоже свои. Завяжется завтра бой, воины перестанут быть джигитами с мирными, привычными именами. Они будут воинами такого-то рода. Проявят отвагу или струсят – все заметят по этим повязкам. Их подвиги зажгут гордостью целый род. Их слабость или промах в бою заставят опустить головы целый род.

Племена прислали на военный сбор самых храбрых джигитов, самых быстрых коней. Чтобы украсить и воинов, и их боевых коней, умельцы каждого улуса проявили и старание и мастерство: снаряжение, сработанное их руками, сверкает на солнце так, будто войско не в бой готовится, а на праздник.

Боевая тревога превращает войско в единое могучее существо, которое понимает без слов легкое движение бровей Букенбая и Абулхаира.

Абулхаир чуть не задыхался от счастливого волнения. Перед ним стояли не беззаботные степняки. Перед ним стояли не надутые, чванливые бии и султаны – теперь это был единый и сильный народ. И народ этот начинал осознавать: страна их – это не только беспредельная глухая степь, это не бесчисленные, с хрустом жующие травы отары овец и табуны лошадей; это не войлочные юрты, приткнувшиеся возле этого богатства. Не это, не только это… Страна их – это также они сами, их безудержная молодая сила, способная своротить горы, когда они вместе. Это решимость положить жизнь за родную землю. Это единство, позволяющее без слов понимать и чувствовать друг друга, это железный порядок и дисциплина. Это сжатый кулак против врагов и надежный локоть, на который может опереться друг…

Казахи почувствовали себя народом, а не толпой, которая довольствуется лишь безбедным существованием и сытым брюхом.

Джигиты начинали понимать: только преодолев собственную суетность и тщеславие, можно называться джигитом, только оседлав коня, решившись на битву с врагом, можно считать себя настоящим достойным мужем…

Когда раздираемые склоками и распрями роды и племена сплачиваются, постигают, что они есть единое целое, что у них одни задачи и цели – только тогда они имеют право гордо именовать себя – я народ!