Чтение онлайн

Учебники мне выдали почти все новые, пахнущие типографской краской. Только «Алгебра» была старой. Из таблицы предыдущих хозяев я узнал, что по ней училась Ира Сокольская. Я был влюблен в нее в седьмом классе.

Я ни разу не видел Иру после того, как она закончила школу. Возможно, она поступила в институт в другом городе и уехала с Рабочего поселка. Состояние учебника в конце года было оценено на пятерку.

Заскрипела пружина кровати. Оля встала, подошла и прижалась к моей спине. Она была старше меня на пять лет, но выглядела так, будто была младше.

– Ты не помнишь, куда я вчера засунула сигареты? – спросила она.

Я покачал головой.

– А у тебя они были вообще? Ты же редко куришь...

– Курила вчера на дискотеке. Ты что, не помнишь?

– Помню…

*

Вчера мы были на дискотеке «Белый лимон» в бывшем кинотеатре «Родина». Было прикольно туда пойти: за всю жизнь я ходил на дискотеки, может, раз десять. В «Родине» я много раз бывал в детстве в кино – один или с кем-нибудь из пацанов. Мы приходили заранее, покупали в буфете пломбир за двадцать копеек, шли в зал, садились и ждали, когда прозвонят три звонка и откроется красный занавес.

С четвертого по шестой класс я смотрел все фильмы подряд. На некоторые – вроде «К сокровищам авиакатастрофы» – приходилось стоять в очередь за билетами. С картин типа «Битвы за Москву» или «Десять дней, которые потрясли мир» народ уходил.

В начале девяностых фильмы в «Родине» показывать перестали. В кассах устроили ксерокопию, в фойе – дискотеку, а зрительный зал закрыли.

На дискотеке мы встретили Зернова. Я три года учился с ним в одной группе в «машинке» и ни разу не видел с тех пор, как ушел оттуда и поступил в минский иняз. Он был рад меня видеть, хоть мы никогда не дружили.

Зернов купил в баре бутылку водки и полуторалитровую колу. Мы сели за столик. Он рассказал, что работает в «Кодаке» – печатает фотографии, устроился сразу после диплома через знакомых.

– Сколько получаю, я тебе, конечно, не скажу, но, сажем так, хорошо, – Он улыбнулся. – Через год, если все будет в норме, возьму себе тачку. Скорей всего, «БМВ». Бэушный, конечно, но не очень старого года.

Мы допили водку и танцевали под техно. Диджей постоянно кричал «Кам он» и почему-то «Шат ап». Потом поставил медляк Guns'n'Roses. Мы танцевали с Олей, Зернов пригласил брюнетку с короткой стрижкой.

Оля, заметно пьяная, наклонила мою голову и зашептала в ухо:

– Хочешь остаться со мной? В смысле по-настоящему со мной? Я не хочу, чтобы мы виделись только в твои приезды из Минска…

Я ничего не сказал в ответ.

Дискотека закончилась под утро. У входа в «Родину» мы попрощались с Зерновым. Он пошел провожать брюнетку на Юбилейный.

Денег на такси не было, и мы с Олей пошли пешком в ее общагу на площади Космонавтов – по Первомайской мимо ГУМа, по улице Миронова, проспекту Мира.

Вход в общагу был давно закрыт, и Оля не захотела будить вахтершу. Я залез по пожарной лестнице на балкон второго этажа, подал оттуда руки Оле и подтянул ее, она перелезла через перила. У трезвых так, может, и не получилось бы.

*

– Когда тебе в Минск? – спросила Оля.

– Поеду двадцать девятого. Надо найти жилье – к хозяйке не хочу возвращаться. А занятия, как обычно, начинаются первого.

– Ненавижу эти дни – последние в августе… С детства, еще со школы. Кончаются каникулы, вот-вот начнется учеба…

– Ты не любила учиться?

– Нет, не любила. Хоть и была отличницей – в школе, потом в институте…

– Кстати, это мои последние каникулы.

– Ну да… А может, и нет. Вдруг ты захочешь поступить в аспирантуру…

– Вряд ли.

*

Мы познакомились три недели назад. Я возвращался домой от Андрея, она ехала в общагу из гостей. Я предложил проводить ее от остановки, хоть общага была совсем рядом. Она согласилась, а когда мы дошли до крыльца, предложила зайти.

За чаем Оля рассказала, что месяц назад ушла от мужа и переехала к подруге. Сейчас та уехала в Крым, Оля жила в комнате одна. Она закончила пединститут, но работала продавцом в киоске.

Мы допили чай, и я остался.

*

Через два дня после похода в «Белый лимон» мы стояли у парапета на набережной Днепра.

– Я, может быть, вернусь к мужу, – сказала Оля.

По реке буксир тащил баржу. У берега подпрыгивали на волнах сигаретные пачки, бычки и пакеты от чипсов.

На следующий день я уехал в Минск. Мы никогда больше не виделись.

#

Товарищ У «Mission: Impossible»

Мы сидели с Маяковским в геттингенской кафешке «Под Гауссом», и великий математик по-дефюнесовски задорно взирал на нас с вывески. Столик стоял под открытым небом, в тени зонтика, на дворе был август, так что закисать в помещении не имело никакого смысла. Я был здесь уже второй раз, много лет спустя первого. Маяковский никогда доселе не бывал ни в Геттингене, ни в нашем времени. Он с интересом озирался по сторонам, крутил головой, украдкой вытаскивал очки из нагрудного кармана белой рубахи, водружая их на свой монументальный нос, чтобы лучше что-нибудь рассмотреть, и тут же, стесняясь, прятал обратно. Кофе был каким-то гадостным, липким, да и какой кофе в такую жару. Спросили пива. Необъятных размеров румяная тетя принесла четыре громадных пенящихся бокала. «Замечательно!» – воскликнули мы в один голос и принялись вгрызаться в пену, чтобы поскорее добраться до заветной прохладной жидкости.

Разговор пошел. До этого я был слишком подавлен величием момента, а Маяковский – окружающими новыми временами и близорукостью, которую вынужден был демонстрировать. Мы были скованы до первой кружки. Славное немецкое пиво сблизило нас, отбросив условности и декорации. Мы успели поспорить. Я говорил, что бокал должен иметь как можно более тонкие стенки. Какой интерес вместо того, чтобы пить пиво, жевать стекло? Маяковский стоял за граненые толстостенные стеклянные кружки. «Пиво, Володька, надо уметь не только пить, – наставительно говорил он. – Нужно уметь еще делать вот так». И что есть силы громыхал своим толстостенным бокалом по столу, совершая пивной ритуал. «А если бы он был такой скляночкой, как ты хочешь, ведь даже по столу не постучать – треснет и развалится». Толстая фрау с умилением взирала на своего громкого клиента. «Да уж что делать, приходится пить из этой стеклянной гири», – ворчал я.

У меня зазвонил телефон. Мобильный. «Можно Владимира Владимировича?» – спросил томный женский голос. «Слушаю вас», – ответил я. И понял вдруг, что звонят из того времени и нужен вовсе не я, а Маяковский. «Подождите секундочку, – сказал я и передал трубку: – Это тебя». Маяковский неловко – не привык еще – взял мобильник. «Владимир Владимирович, – стрекотал мобильник, я слышал каждое слово, – это N***. Хочу сказать, что сейчас по вечерам вы должны находиться дома. Всю следующую неделю я декламирую со сцены ваши стихи, и во время репетиций мне может понадобиться ваша консультация». Маяковский басовито проворковал что-то любезное и отдал мне мобильник. «Знаешь, Володя, – сказал я, кладя телефон в карман, – это, конечно, не мое дело, и услышал я все случайно, но не люблю я таких людей, которые с места в карьер: «Вы должны…» Ничего мы никому не должны, а ты в особенности…» – «Да ладно тебе, – загудел Маяковский. – Это одна актриса, очень даже ничего, как тут не проконсультировать. Я, пожалуй, даже ее вы…бу». Я поморщился. Не люблю, когда самцы в таком циничном тоне разговаривают о женщинах. Захотел вы...бать – …би, пожалуйста, но зачем же об этом оповещать? От Маяковского не укрылась моя реакция. «Ладно, ладно, – похохатывая, сказал он. – Большому поэту можно и простить, верно?» – «Вот как раз большому и нельзя». – «А вот это, Володька, полная чушь, – быстро посерьезнев, молвил он. – Именно большому прощать и нужно. Потому что большому тяжелее всех малых вместе взятых».

Заговорили о личном. Он снова зачем-то надел очки. Вероятно, чтобы скрыть влагу в очах. «Понимаешь, Володька, надоело мне все это, – исповедовался великий поэт. – Мне бы нормальную деревенскую бабу – такую, чтобы сорочки стирала и вечером кашу варила, а стихи мои любила не потому, что хорошие, а потому, что любит меня. И пускай даже в церковь ходит по воскресеньям – ничего, я подвезу запросто на автомобильчике. Но любовь, Володька, – печально развел он руками, – такая штука…»

Я вспомнил, что там у себя много лет назад он застрелится на почве то ли личной жизни, то ли ГПУ, и, несмотря на жаркую погоду, похолодел. Это нужно было как-то предотвратить, хотя бы отсюда, из будущего. Как в фильме «Терминатор». Я принялся сбивчиво и путано его утешать. Мне никогда не нравилась эта его Лиличка, но я пытался быть как можно более корректным. «А Эльза?» – «Что Эльза? Думаешь, я нужен Эльзе?» Внезапно я понял, что одной Лиличкой дело не ограничится. Вся эта атмосфера, быстро укореняющаяся сталинизьма, должна была неумолимо его убить, физически или морально, может быть, даже сгноить в ГУЛАГе. «Знаешь что, Володька, – начал я, – послушай меня внимательно: ты одной ногой в другой эпохе, другой – над пропастью. Сталин – это не революционер Ленин, а вонючий азиатский деспот, мурло с гипсовой башкой (последний образ я неожиданно для себя позаимствовал из любимой книги про бравого солдата Швейка). Володька, тебе нужно уезжать. Спокойно, спокойно, я знаю, каково тебе, певцу октября, сидеть в одном ресторане с бздливыми буниными. Но, во-первых, там не только ведь Бунин, люди всякие, и во-вторых, то, что у вас начинается… Там заправляют люди много хуже Бунина, поверь мне. А ты… Ты должен сохранить свой гений еще лет на сорок. Не для себя, так для товарищей потомков…» «Товарищи потомки» – это из поэмы «Во весь голос», осекшись, подумал я. Он ведь там у себя еще ее не написал! Стало жутко и зыбко, я понял, что вмешиваюсь в ход времени, не зная, что оно такое, почувствовал, как я ничтожен, что говорю неубедительно, совсем не то, что нужно… Маяковский смотрел на меня ошеломленно, бычок без фильтра дымился в углу толстогубого рта…