Чтение онлайн

Расчленяю свои трупещущие умопостроения.

Глубокий таз с водой – какой он глупый,

А может, я х…евый не настолько,

Чтобы об этом мне не говорить.

Лечи молчанием»

«…По инерции переместился из одного угла в другой. Я неделю не ходил на работу, все гулял и думал. По кладбищу гулял, по «долине смертной тени», ха-ха. А думал о невыносимости, о паутине взаимодействий с окружающим и сопутствующим. И знаете что? Ха, да них…я вы не знаете. Думаете, это так просто? И в самом деле, просто каждый день приходить на работу и натягивать на лицо идиотскую улыбку? И живо интересоваться тем, от чего я зависим? Все, что мои первичные нужды удовлетворяет, заинтересовывать себя этим, вы думаете, просто? Почему я должен зависеть от ваших одобрений? Или от языка как такового? Какими, б…ядь, категориями вы рассуждаете? Вы это делаете? Ха-ха, я могу предположить, что все это носит характер статус-кво и метафизики бабла, большее ведь ваш страх не позволяет, страх перед окаменевшей статичностью. Да от вас за километр несет продажностью и страхом, позорным страхом. За маской услужливых обывателей – ваши посеревшие от паранойи лица.

Правда? Вы создали мир, полный имитации и симуляции, полный всевозможных игрищ и фарса. И все это – с самого детства. С детства танцевать на задних лапах… Этикет и подобная х…йня как разновидности воспитательной гнусности, но апофеоз всего этого насекомого кретинизма –ваши сексуальные игры. Вы размножаетесь играючи…»

Катарсис и овации зеркала.

Женя вглядывался в тусклую поверхность: воспаленные глаза, синюшная кожа, растрепанные темные волосы. Он устало ухмыльнулся, включил холодную воду и ополоснул лицо. В надежде что-нибудь поесть заглянул на кухню, но накануне здесь побывал отец, ненавистный опустившийся алкоголик, с целой ватагой таких же собутыльников. Так и есть, все съестное осталось в желудках озлобленных пролетариев. Из всего, что можно было отнести к продуктам питания, был только черный чай, походивший больше на крупную пыль.

В своей комнате он сел на стул перед окном и, похлебывая то, что должно было быть чаем, сосредоточенно вглядывался в небо. Промозглое, сиренево-серое, с мерзкой кашей низко нависающих облаков. Пустота, в которой замирает время.

Женя думал о себе.

Неуравновешенный, психически деклассированный персонаж с «небольшой» манией величия. Таких принято называть маргиналами, долбо..бами, отморозками.

Наверное, Женя и есть такой. По его бунтарской натуре «концлагерный диснейлэнд» есть в его видении мира сосредоточение такого зла, которое его и породило, сформировало и бросило на выживание среди ржавых аттракционов.

Как итог – американские горки в условиях предельной выживаемости. Свой досуг парень проводил с теми, кто величаво называл себя анархистами. А однажды он и вовсе загремел в местную психушку: скорее, от нездорового интереса, нежели по реальным причинам. На фоне всего этого незаметно прошли инфантильные попытки свести счеты с жизнью, приводы в милицейский участок и истерики измученной жизнью матери.

Женя допил чай, лег на диван и сфокусировал свой взгляд на потолке. С похорон матери прошла всего неделя. Вспомнил ее мертвое лицо, похоронную процессию, вонючих пенсионеров с трехлитровыми банками, охи и вздохи каких-то незнакомых мерзких личностей.

В тот момент Женя ощутил себя героем совершенно страшного и дикого фильма. Ему казалось, что-то последнее человеческое, что в нем осталось, засыпается мерзлым песком. Призрачная вера в светлое, хорошее осталась там – в деревянной коробке с трупом.

И только при осознании этого в душе парня что-то начинало шевелиться, что-то живое и настоящее. На глаза наворачивались слезы. Наверное, покойная мать отдала бы все, чтобы увидеть, как он плачет.

В голове Жени калейдоскопом завертелись мутно-тошнотворные картинки.

Отвращение и нервная дрожь. Меняются только декорации.

Заблеванные лестницы, пьяный отец с ножом и рано постаревшая мама, которая трясется от страха и еле слышно шепчет: «Сынок все будет хорошо, все будет хорошо, обещаю…»

Отделение милиции. Ухмыляющийся наглый майор с невозмутимым капитаном составляют протокол о краже спиртного в магазине: «Ну что, Жуковский, пи...дец тебе. Уже, б…ядь, задолбал ты нас окончательно! Да тебя, бухого в сопли, заебались сюда уже таскать, понимаешь? Ничего, чертенок, сядешь, это я тебе обещаю!»

Резкий удар в солнечное сплетение. Искры, вспышки, воздух… Где воздух?

«Товарищ капитан! Товарищ капитан! Товарищ капитан». Жирный гонококк в гестаповской форме.

Это не боль – это потребность дышать. Женя задыхается, на губах кровь. Сладкая и металлическая. Самый честный ее привкус.

«Уроды, вы же… просто винтики, винтики... Жизнь контролировать не способны? Я уверен… Вы сами смекаете, а? Подсознательно? Поэтому такие, б…я, долбо…бы озлобленные».

Майор с ревом вскакивает – и Женя уже на полу, сыплются беспорядочные удары.

«Сука... Сука! Сука!» – «Сдохни, мразь» – «Мы с вами разные, товарищ капитан?» «Товарищ майор не уверен в верности ответа».

Он с трудом открывает глаза. Лицо горит. Прикасаться нельзя, но хочется. Стало гладкое, как новый футбольный мячик.

Желтый кафель, мигающая лампа, которую не меняли, по-видимому, еще со времени горбачевского благоденствия, резкий запах мочи, кала и немытых человеческих тел.

Заморенная медсестра присаживается на край кушетки: «Здравствуй, как самочувствие?»

«Желтый дом…» Женя вспомнил. Та еще богадельня.

«Ладно, давай сюда свои руки. Перебинтую». Тонкая болезненная кожа, вскрытые вены. Проколотые вены. По ним течет кровь. По ним течет жизнь. Вещества травят жизнь.

«Жизнь тра-а-авит».

Все спокойно. А потом кровавый туман в голове пронзает мысль, отдается болью и звоном в ушах. Мысль… еще одна, еще и еще. Охватывает паника, невыносимый животный ужас, осознание замкнутости и безысходности.

«Дышать, дышать, дышать, дышать…»

Руки трясутся.

Границы, халаты… Границы пределы.

Женя вскакивает, истерично кричит, пытается вырваться, быстрее, как можно быстрее убежать из палаты тюремного типа.

Тупые лица санитаров, ампулы со страшным содержимым, удары.

Забытье и тьма.

Женя очнулся.

Болезненно толстый сосед по палате пьет его шампунь, приговаривая: «Эх, сынок…Эх, сынок… Эх, сынок».

Снова заглянула медсестра, осмотрела палату и рявкнула на толстяка, стеснительно размазывающего остатки шампуня по подбородку. Жене она сказала, что лежать ему не больше двух недель.

– Чудить не будешь – выйдешь как надо.

Разухабистая улица, тусклый свет фонарей, мокрый, развороченный асфальт. Тусовка передовых бунтарей и усердных борцов перед концертом группы «Ничего хорошего».

– Ой, пиво – наша сила!

– Гы-гы-гы, хой, пацаны!

«Пафос, умноженный на шмотье и отсутствие мозгов», – думал Женя.

Пот, пиво, слэм и пьяное братание.

Непосредственные атрибуты качественного зрелища: ирокезы, бомбера, вареные джинсы, Dr. Martens.

И лысые затылки, и «паутины на руках», а от обилия брэндовых тряпок в глазах начинало рябить: «фрэдпэри», «ливайс», «бэншэрман».