Чтение онлайн

Батрак был как раз во дворе, помогал отцу Майка.

– Это ж надо, как вы в грязи-то оба извалялись, – сказал он. – Теперь вам первым делом придется пожениться.

Мать, которую за сетчатой дверью было не видно, это услышала. (Если бы мужчины знали, что она поблизости, ни тот ни другой не сказали бы того, что они сказали.) Она вышла и что-то проговорила, обращаясь к мужчине, который у нас подрабатывал. Она с ним говорила вполголоса, но явно сердитым тоном, а нам даже не попеняла на то, в каком мы появились виде.

Кое-какие ее слова я уловила.

Как брат и сестра.

Мужчина смотрел на свои башмаки и беспомощно ухмылялся.

Мать была не права. Батрак был ближе к истине. Мы были вовсе не как брат и сестра, – во всяком случае, мне такие брат с сестрой никогда не встречались. Мой единственный брат тогда еще, что называется, под стол пешком ходил, и собственного опыта общения с братом у меня не было. Но и не как мужья с женами в знакомых нам семьях, – они были, во-первых, старые, а главное, жили в таких отдельных мирах, что казалось, будто они едва друг друга узнают. А мы были как давние и прочно повязанные влюбленные, чьи узы не нуждаются во внешнем выражении. И (для меня, во всяком случае) это было чем-то волнующим и торжественным.

Я понимала, что батрак имел в виду секс, хотя вряд ли я тогда знала это слово. И я возненавидела его за это еще сильнее, чем ненавидела прежде. Строго говоря, он был неправ. Мы не предавались ни разглядываниям, ни притираниям, ни еще каким-нибудь стыдным интимностям – не занимались мы ни суетливым поиском мест, где бы вместе спрятаться, не искали и украдчивых удовольствий, за которыми сразу следует отвращение и жгучий стыд. Такое в моем детстве было, у меня это произошло с кузеном и парой девочек немного постарше, сестричек, которые ходили со мной в одну школу. Как приятели они мне не нравились и прежде, и после происшедшего, и я потом сердито отрицала, даже самой себе не желая сознаться, что такие вещи могли иметь место. О таких выходках с кем-либо, к кому чувствуешь расположение, кого уважаешь, даже и подумать было дико – разве что только с людьми, которые отвратны, отвратны так же, как отвратны сами эти похотливые гнусные позывы, которые исполняли меня отвращением к себе.

В моем чувстве к Майку демон, гнездящийся в известном месте, был превращен в не имеющее определенной локализации волнение и нежность, разливающуюся по всему телу, в удовольствие для глаз и ушей и жаркое обожание. Каждое утро я просыпалась с жаждой видеть его и нетерпеливо ждала, когда услышу шум, с которым подъезжает бурильщик на своем грузовике, лязгающем и громыхающем на ухабах проселка. Я восхищалась, никак этого не показывая, затылком Майка, преклонялась перед формой его головы, обожала его брови, когда он хмурился, обожала его длинные голые пальцы ног и его грязные локти, его громкий уверенный голос, его запах. Я истово, всей душой принимала распределение ролей, которое между нами без слов и объяснений установилось: что я буду с восхищением помогать ему, он же будет направлять и стоять на страже, готовый меня защитить.

И вот настало утро, когда грузовик не приехал. Следующее утро после того, как работу закончили, обсадную трубу скважины зацементировали и закрыли крышкой, подсоединили насос и всласть налюбовались потоком чистой воды. У стола, накрытого для полдника, стало на два стула меньше. Пока шли работы, старший и младший Майки каждый день полдничали с нами. При этом младший Майк и я никогда не разговаривали и почти не смотрели друг на друга. Он любил хлеб, намазанный кетчупом. Его отец беседовал с моим, рассказывая по большей части о скважинах, колодцах, несчастных случаях с ними и уровнях грунтовых вод. Серьезный мужчина. «Весь в работе», говорил о нем мой отец. И тем не менее он же (отец Майка) в конце любой своей речи непременно смеялся. Его смех звучал гулко и как-то одиноко, словно доносится из глубины колодца.

Не приехали. Конечно, работа окончена, и ездить к нам им стало незачем. Кроме того, оказалось, что это был последний заказ, который бурильщик должен был выполнить в нашей части страны. А в других местах у него заказы были, ждали своей очереди, и он хотел как можно скорее ехать туда, пока еще стоит хорошая погода. С его кочевой, гостиничной жизнью это было легко: собрал пожитки – и в путь. Так он и сделал.

Почему же я не ведала, что происходит? Неужто не было никакого прощания, никакого понимания того, что, когда Майк влез в грузовик тем последним вечером, он ведь уедет сейчас, уедет навсегда! Неужто никто не махал мне рукой, не сворачивал шею, пытаясь как можно дольше не сводить с меня глаз (или, наоборот, не отворачивался, скрывая слезы), когда грузовик, тяжело осевший под грузом оборудования, в последний раз загромыхал враскачку по нашему проселку? Когда вода хлынула из трубы (а я помню, как она оттуда хлынула и все собравшиеся подскакивали и пили), почему я не понимала, сколь многое для меня закончилось? Задним числом я сейчас думаю, что, может быть, все это делалось преднамеренно, нарочно, – из нашего расставания специально постарались не делать событие, постарались избежать прощаний, чтобы я (или мы) не слишком расстроились и не стали неуправляемы.

Нет, все же маловероятно, чтобы в те времена детским чувствам уделялось такое внимание. Чувства? – ну, это ваше дело: хотите – страдайте, хотите – сдерживайтесь.

Я не стала неуправляемой. Когда миновал первый шок, я вела себя так, чтобы никто ничего не заметил. Наш батрак, стоило мне попасться ему на глаза, принимался дразнить меня: «Ну что? Твой жених от тебя сбежал?» – но я в его сторону ни разу и головы не повернула.

Вообще-то, я должна была понимать, что Майк в конце концов уедет. Так же как я понимала, что Рейнджер уже стар и довольно скоро умрет. Будущее отсутствие я принимала, дело лишь в том, что, пока Майк не исчез, я не знала, чем оно – это отсутствие – чревато. Не представляла себе, как оно изменит всю мою территорию, а изменило оно ее так, словно по ней прошелся оползень и все, кроме утраты Майка, куда-то сбросил. Никогда уже я не могла смотреть на белый валун у мостков и не думать при этом о нем, и в результате у меня к этому валуну выработалось отвращение. Такое же чувство возникло у меня к кленовому суку, а когда отец спилил его (что-то близковато он к дому), это чувство обратилось на оставшуюся от сука культяпку.

Много недель спустя, когда я уже ходила в осеннем пальто, однажды я замешкалась в дверях обувного магазина, куда мать зашла примерить туфли, и вдруг услышала, как какая-то женщина крикнула: «Майк!» Вернее, с криком «Майк!» она пробежала мимо магазина. И я тотчас же преисполнилась уверенности, что эта женщина, которую я вижу первый раз, наверняка мать Майка – я уже знала, пусть и не от него, что она не умерла, а просто с отцом в разводе и что они опять по каким-то делам возвратились в наш город. Мне не было дела до того, возвратились они на время или навсегда, мысль была лишь одна (помню, я тут же пулей вылетела из магазина) – что через минуту я увижу Майка.

Женщина догнала мальчика лет пяти, который только что взял яблоко с прилавка, стоявшего на тротуаре перед овощным магазином.

Я остановилась и в полном ошеломлении уставилась на ребенка, как будто у меня на глазах злой колдун произвел возмутительное, нечестное превращение.

Распространенное имя. Дурацкое светловолосое дитя, плосколицее и с грязными волосами.

Сердце, помнится, билось сильно-сильно, словно в моей груди раздается гром.

Санни встретила мой автобус в Аксбридже. Это была ширококостная, ярколицая шатенка, ее посеребренные сединой курчавые волосы были забраны назад при помощи двух разномастных гребней по бокам головы. Даже набрав вес (а она-таки его набрала), она не выглядела пожилой и степенной, осталась девчонкой, разве что выступала величаво.

Она сразу же, чуть не за шкирку, втащила меня в свою жизнь (она так всегда делала), поведав мне, что чуть не опоздала, потому что утром Клэр в ухо забрался какой-то жук, ее пришлось везти в больницу, его ей там из уха вымывали, а потом на кухонном крыльце наблевал пес – скорей всего, из ненависти к дому, ко всей поездке сюда и здешним местам, и когда она, Санни, поехала меня встречать, Джонстон еще вовсю пытался заставить мальчишек там убирать, потому что это они хотели собаку, а Клэр жаловалась, что все равно у нее в ухе какое-то б-ззз, б-ззз…

– Так что я предлагаю пойти куда-нибудь, где тихо и спокойно, напиться и никогда к ним не возвращаться, как ты насчет этого? – сказала она. – Хотя, конечно, придется. Джонстон пригласил приятеля, у него жена с детьми сейчас в Ирландии, они хотят пойти поиграть в гольф.

Мы с Санни подружились в Ванкувере. Наши беременности так удачно совпали по времени, что мы сумели обойтись одним на двоих комплектом одежды для беременных и кормящих. То у меня на кухне, то у нее, поминутно отвлекаемые детьми и подчас еле живые с недосыпу, что-нибудь раз в неделю, взбодрившись крепким кофе и сигаретами, мы отводили душу разговорами – о мужьях и о борьбе с ними, о наших собственных недостатках, о наших возвышенных и постыдных побуждениях, канувших в прошлое амбициях. Мы одновременно прочитали Юнга и обе пытались записывать сны. В тот период жизни, когда женщина, как считается, пребывает в репродуктивном дурмане и все ее мозги промыты материнскими соками, мы тем не менее с жаром обсуждали Симону де Бовуар, Артура Кёстлера и «Вечеринку с коктейлями».