Чтение онлайн

Таково было одно из немногих воспоминаний его детства.

Брендан смеялся; надо сказать, что над этой историей он смеялся больше, чем Лорна или Лайонел. Вообще-то, Брендан не проводил с ними много времени – сядет, посидит немного: «Ну, о чем треп?» – и тут же, явно довольный, что удалось на какое-то время от них отделаться, встает и, сказав, что надо бы немного поработать, уходит в дом. Выглядело это так, словно он, будучи рад тому, что они подружились (ведь именно он эту их дружбу не только предвидел, но даже и создал для ее возникновения все условия), совершенно не способен долго выносить их болтовню.

– Приходить сюда и быть какое-то время нормальным ему полезно. Всяко уж лучше, чем сидеть в четырех стенах, – сказал он Лорне. – Хотя он, конечно же, смотрит на тебя с вожделением. Бедняга.

Брендан любил отпускать шутки о том, что мужчины смотрят на Лорну с вожделением. Особенно когда приходил с нею на кафедральный корпоратив и она там оказывалась самой молодой из жен. Что до нее, то ей было бы очень неловко, если бы это кто-нибудь услышал, – разве что когда будет ясно наперед, сколь безнадежно он преувеличивает, выдавая желаемое за действительное. Но иногда, особенно в легком подпитии, мысль о такой своей привлекательности, разящей всех подряд, возбуждала ее точно так же, как и Брендана. В отношении Лайонела, наоборот, она была вполне уверена, что это не так, и очень надеялась, что при нем Брендан не будет расточать подобные намеки. Она запомнила гримасу, которую Лайонел скорчил из-за спины матери. Он явно не хотел того, о чем подумала мать, и недвусмысленно это выразил.

О стихах она Брендану не говорила. Дело в том, что примерно раз в неделю по почте, как положено – то есть в конверте, с маркой и штемпелем, – ей приходило стихотворение. Эти письма не были анонимными, Лайонел их подписывал. Его подпись была неразборчивой закорючкой, но такими же были и все слова стихов. К счастью, слов никогда не бывало много – иногда штук десять, от силы десятка два, – и по странице они скакали странным птичьим скоком. С первого взгляда Лорне вообще не удавалось ничего понять. Потом она обнаружила, что лучше и не стараться, надо просто держать страницу перед собой и смотреть на нее долго и неотрывно, мало-помалу впадая в транс. Тут-то и начинали обычно проявляться слова. Опять-таки не все: в каждом стихотворении оставалось по два-три слова, которых она так и не разобрала, но два-три слова – так ли это важно? Вместо знаков препинания одни тире. А слова главным образом существительные. Лорна была не из тех, кто не знает, что такое поэзия, и не из тех, кто быстро сдается, когда чего-то не понял. Но к стихам, которые присылал ей Лайонел, у нее возникло отношение более или менее такое же, как, скажем, к буддийской религии: что-то в этом есть, и когда-нибудь она, может быть, это оценит – сумеет в будущем разгадать и проникнуться, но в данный момент такое ей не дано.

Получив первый стих, она мучительно размышляла над тем, что ей теперь сказать, как отозваться. Как-то надо было одобрить, но чтобы не сморозить глупость. Все, что удалось придумать, это шепнуть ему: «Спасибо за стихотворение», дождавшись, когда Брендан отойдет подальше. Но от того, чтобы сказать: «Мне понравилось», она все же удержалась. Лайонел дернулся, вроде кивнул, и произвел звук, означавший нежелание развивать эту тему. Стихи продолжали прибывать, но о них больше не говорили. Постепенно она утвердилась в мысли, что их следует считать подношениями, не несущими в себе информации. Но не любовными подношениями, как подумал бы Брендан. О его чувствах к ней в них ничего не говорилось, в них вообще не было ничего личного. На ее взгляд, они были похожи на те еле заметные отпечатки, что виднеются иногда весной, когда на тротуаре проступит тень от мокрого листа, приставшего к этому месту еще в прошлом году.

Было кое-что еще, причем даже более важное, чего она с Бренданом не обсуждала. Да и с Лайонелом тоже. Она им не говорила, что к ним в гости собирается Полли. Ее кузина, двоюродная сестра Полли, до сих пор живущая там, дома.

Полли была пятью годами старше Лорны; сразу после школы она пошла работать в местный банк. На поездку к ним она однажды уже почти что накопила, однако вместо поездки решила потратить деньги на водоотливной насос для системы канализации. Но уж теперь-то она едет – катит через всю страну на автобусе. Для нее это самая что ни на есть нормальная и естественная вещь – съездить в гости к двоюродной сестре, познакомиться с ее мужем и другими новыми родственниками. Зато Брендану в этом почти наверняка почудится вмешательство в его жизнь, то, чего делать не следует, – во всяком случае, без приглашения. При этом он вовсе не против гостей (взять хоть Лайонела), но хочет сам выбирать, кого приглашать и когда. Каждый день Лорна думала о том, что надо бы ему сказать. И каждый день это откладывала.

С Лайонелом об этом тоже не поговоришь. С ним вообще нельзя говорить ни о каких серьезных проблемах. Говорить о проблемах – значит просить или, во всяком случае, надеяться на помощь в их решении. А это как-то неэлегантно, не сопрягается с возвышенным и философским подходом к жизни. Более того, это мелочное, просто даже искательное какое-то занудство. Да и не относятся бытовые тревоги и всякие обычные чувства к тому, о чем ему интересно слушать. Он предпочитает, когда рассказывают о вещах совершенно сногсшибательных и невыносимых, но чтобы с ними тем не менее справлялись, причем с веселой улыбкой.

Однажды она уже поведала ему кое-что, о чем не пришлось бы когда-нибудь пожалеть. Рассказала, как она плакала в день свадьбы и во время всей церемонии венчания. Однако тогда ей удалось скроить из этого анекдот: она сумела свести все к тому, как Брендан держал ее за руку, она все пыталась свою руку выдернуть, чтобы достать носовой платок, а жених все не пускал, и ей приходилось шмыгать носом. На самом-то деле она ведь плакала не потому, что не хотела замуж или не любила Брендана. Она плакала, потому что дома все для нее вдруг показалось дорого прямо до слез, хотя она всегда хотела оттуда уехать, – а теперь и люди из родных мест стали казаться ей роднее и ближе кого угодно, хотя прежде она свои заветные мысли от них прятала. Она плакала, потому что совсем недавно, всего позавчера, они с Полли смеялись, начищая кухонные полки и намывая линолеум; она тогда принялась разыгрывать сентиментальную сценку и говорила: прощай, старый линолеум, прощай, треснутый чайник, прощай, кухня, где я лепила жвачку снизу к столешнице, прощай, прощай, прощай…

Почему бы тебе не послать его подальше, сказала тогда Полли. Но это она, конечно же, не всерьез, Полли гордилась ею, да Лорна и сама собой гордилась: девчонке восемнадцать лет, у нее еще не было даже вообще никакого парня, и вдруг – бабах! – выходит замуж за симпатичного тридцатилетнего мужчину, причем профессора.

И тем не менее она тогда плакала и каждый раз снова начинала плакать, когда в первые месяцы замужней жизни получала письма из дома. Однажды Брендан застиг ее в слезах и спросил:

– Что, очень любишь своих домашних, да?

Она решила, что он это спросил сочувственно.

– Да, – сказала она.

Он вздохнул:

– Мне кажется, ты любишь их больше, чем меня.

Она стала говорить, что это не так, что просто ей иногда жаль своих домашних. Им так трудно приходится: ее бабушка год за годом преподает в четвертом классе, хотя с глазами у нее так плохо, что она едва способна писать на доске, тетя Беатрис из-за нервов вообще не может работать, а отец (то есть отец Лорны) работает в скобяной лавке, которая даже не его собственная.

– Что-что? Им трудно? – удивился Брендан. – Они там что, в концлагере сидят?

После чего он сказал, что в этом мире нужно хоть что-то соображать и уметь проявлять инициативу. И Лорна, упав на супружеское ложе, испытала один из тех приступов злого плача, о которых теперь ей стыдно и вспоминать. Брендан подошел, стал утешать ее (правда, не сразу), но так и остался уверен в том, что она плакала, как это делают женщины всякий раз, когда иным образом не могут победить в споре.

Некоторые черты внешности Полли Лорна, оказывается, забыла. Забыла, какая та высокая, какая у нее длинная шея, тонкая талия и почти совершенно плоская грудь. Крошечный бугристый подбородок и кривенький ротик. Бледная кожа и коротко стриженные светло-русые волосы, тонкие как пух. И непонятно, что преобладает в общем, хрупкость или жилистость, – этакая луговая ромашка на длинной жесткой ноге. А ходила она всегда в хлопчатобумажной плойчатой юбке с вышивкой.

И вот уже Брендан знает, что она к ним едет, сорок восемь часов, как знает. Она позвонила (с оплатой абонентом) из Калгари, к телефону подошел он сам. Потом у него было три вопроса. Которые он задавал тоном отстраненным, но спокойным.

Долго ли она собирается у них жить?

Почему ты мне не сказала?

Почему она сама не заплатила за звонок?

– Я не знаю, – отвечала Лорна.

И теперь из кухни, где она готовила обед, Лорна силилась расслышать, что они говорят друг другу. Брендан только что пришел домой. Как он здоровался, она не слышала, но Полли говорила громко и голосом, полным рискованной веселости.