Чтение онлайн

Перед отъездом из Всетина я приказал командиру 5-го тяжелого артиллерийского полка полковнику Бочеку открыть беспокоящий огонь по городу Валашске-Мезиржичи. Это было вызвано военной необходимостью. Город находился на важном перекрестке шоссейных и железных дорог, по которым с утра 5 мая отступали арьергарды гитлеровцев за Границе и Пршеров.

Огонь будет открыт по моему родному городу! Я ждал пять с половиной долгих военных лет, когда сквозь туманную мглу времени и бесконечные бои приду на родную землю, и вот в самом конце войны я отдал приказ стрелять по родному городу. Приказ отменить нельзя. А ведь в городе не только враги, но и мои земляки. И возможно, кто-то из моих родных и знакомых станет тоже жертвой. То, что мне пришлось отдать приказ открыть огонь по Мезиржичи, казалось настолько абсурдным и безумным, что я никак не мог прийти в себя.

– Есть, - ответил полковник, - открыть огонь по Валашске-Мезиржичи с позиций севернее Всетина, с расстояния шестнадцати километров...
– Каждое его слово болью отозвалось в моем сердце...

Полковник Бочек отвечал деловито и беспристрастно. Хотя он знал, что это - мой родной город. Как спасти свой город? Я, как молитву, тихо произнес:

– Мой родной город...

Потом я уехал. Понял ли меня полковник? Он всегда был деловит и точен. Таким я знал его...

Встреча с хорошим концом

Когда рассвело, мы поехали к Бистршице под Гостином. Наступал теплый солнечный день, один из тех, когда так и тянет поваляться на лугу. Дорога стала свободнее, движение улеглось. Не хотелось верить, что все еще идет война. Она уже, как говорится, была за плечами. Верилось, что теперь-то мы все переживем. Длинный нос Шпачека повис над рулем. Водитель внимательно вглядывался вперед.

Въехали в Гоштялкову. С верхнего конца длинной деревенской улицы доносилась отдаленная перестрелка. Остановились возле здания полиции.

– Немецкие части, отступая на Пршеров, проходят через деревню и только что столкнулись с партизанами, - доложил мне полицейский.

Я взглянул в бинокль на опушку леса, в километре от дороги, и несколько минут детально рассматривал ее. Там я увидел сначала нескольких человек, а потом их стало больше, они развернулись цепью и пошли прямо к деревне. Немцы! До двухсот человек! Шли они ровным строем, как на плацу. Мне стало смешно от этой чопорности и неестественности, но было не до смеха. Что же делать?..

С верхнего конца Гоштялковой вниз к Ратиборжу галопом мчались повозки обоза - прямо в пасть врагу. Услышав перестрелку, из-под брезента выглядывали солдаты обоза. "К бою!" - подал команду я. Все залегли, и нас оказалось около двадцати человек. Вооружение - винтовки и только два автомата. Мы уже различали светлые овалы лиц вражеских солдат. Они подходили все ближе. И тут в самый критический момент я увидел едущую по деревне из Всетина противотанковую пушку, которая из-за неисправности задержалась в городе, а теперь догоняла свою часть. По моему приказу она развернулась прямо на дороге и открыла огонь по фашистам. Однако их пулеметный огонь быстро нащупал нашу пушку. И вот уже пробит и течет радиатор, часть орудийного расчета выведена из строя. А потом началось...

Для страха времени не оставалось. Мы залегли под прикрытием буйной зелени садов. Нас целиком захватил ближний бой - самая тяжелая форма схватки людей не на жизнь, а на смерть. Рядом со мной проворный смелый солдатик. Стрельнет, спрячется, потом опять стрельнет. Вот еще один немец рухнул на землю. Солдатик зачем-то сорвал у него погоны. Потом, когда все кончилось, он показал мне свой трофей. Смотрю - убил доктора, но доктор-то был с винтовкой... Мы с трудом выбрались из окружения. К тому же немцы торопились, им было не до нас.

Бой нашей группы с противником продолжался до самого обеда, а на западной окраине длинной деревни партизаны и местные патриоты бились с гитлеровцами почти до вечера. Немецкой частью руководил нацистский генерал. Он во что бы то ни стало стремился пробиться на запад. Мы постепенно отошли к Ратиборжу, находившемуся в двух километрах от места сражения. В направлении на Пршеров через Гоштялкову проходили остатки вражеской пехоты.

Сразу же после схватки с врагом, после полудня, запыхавшиеся, пропахшие порохом, достигли мы окраины деревни. И тут меня чуть не хватила кондрашка. Спрятавшись в сарае, в тишине и спокойствии расположился наш полнокровный пехотный взвод с двумя тяжелыми пулеметами. Возглавлял взвод юный подпоручик, имя которого, к счастью для него, выветрилось из моей памяти. Я пришел в ярость. Командир взвода не проявил никакой инициативы, чтобы вступить в бой, который с раннего утра разыгрался у него под самым носом. Он отсиживался в укромном месте, ожидая исхода боя, вместо того чтобы помочь подразделению, подвергшемуся нападению. А ведь он располагал такими огневыми средствами, которые наверняка оказали бы решающее влияние на ход схватки. Могло случиться так, что всех бы нас перебили, а подпоручик со своим подразделением не шевельнул пальцем для оказания помощи.

Взглянув на его испуганное лицо, я окончательно потерял самообладание. Все произошло очень быстро. Я выхватил пистолет и наставил на подпоручика, намереваясь застрелить его за трусость. В какие-то доли секунды я увидел, как весь он покрылся смертельным потом, как стоял передо мной, побледневший и обмякший, и смотрел куда-то в сторону, хотя по его мутному взгляду можно было судить, что он ничего сейчас не видит. В свое оправдание он не произнес ни единого слова. Не знаю почему, но в то роковое мгновение я не нажал на спусковой крючок. Видимо, ужас смерти, отразившийся в его глазах, вдруг остановил меня. А в следующее мгновение было уже поздно: я опустил оружие. Подпоручик глубоко вздохнул. Я взял себя в руки, и мое первое побуждение решительно пресечь проявление трусости безапелляционным приговором стало видоизменяться. Вся накопившаяся во мне злость вылилась в громкие проклятия. Таким образом, грозившая нам обоим беда нашла свой выход. Я набросился на подпоручика с бранью, размахивая кулаками и чертыхаясь.

Когда я стоял с нацеленным на трусливого офицера пистолетом, меня остановил внутренний предостерегающий голос. С одной стороны, я мог пристрелить этого человека на месте. Такое право по военным законам у меня было. Это, конечно, не типичный случай, когда воина расстреливают за проявленную им трусость. Во всех армиях в определенных обстоятельствах применяют эту меру как неизбежное хирургическое средство, чтобы предотвратить тяжелый моральный кризис во время боя. А с другой стороны, как бы я чувствовал себя, если бы уже в конце войны без особой надобности лишил жизни молодого человека? Худшего для меня не могло быть. Я благодарен судьбе за спокойную старость, хотя, конечно, может, я и не был очень уж хорошим солдатом. Убить человека - это ведь не всегда самое эффективное средство для сохранения дисциплины. Даже в такой критической ситуации, когда охваченные паникой наши войска отступали из Микулаша, я не стал стрелять в бегущих людей, чтобы остановить их. Противотанковые орудия своими самоотверженными действиями и огнем прикрыли тогда отступление пехоты и выиграли время для организации обороны...

Когда мы привели себя в порядок в Ратиборже, я организовал находившиеся под моим общим командованием оба подразделения, и они двинулись на Гоштялкову, чтобы отбить этот, населенный пункт у врага, перейти нам к обороне и удерживать в своих руках дорогу Всетин - Быстршице под Гостином в качестве коммуникации для связи и тылового обеспечения. Подпоручик мог теперь смыть с себя позорное пятно, но мне уже не довелось увидеть это: из Ратиборжа на Гоштялкову двигался наш 9-й батальон, командиру которого я и передал командование, а сам приступил к выполнению своей первоначальной задачи.

Тишина и спокойствие вернулись в Гоштялкову. Только мертвые не видели этого. Я сел в машину рядом со Шпачеком и сказал:

– На Бистршице!

Мне страшно хотелось жить. Разве не ужасно пасть мертвым в десяти километрах от порога родного дома после пяти лет мучений и скитаний по военным дорогам на чужой стороне?.. Однажды внучата спросили меня, за что я получил медаль "За храбрость".

– Последнюю мне дали за Гоштялкову, - ответил я.

Дома... спустя шесть лет

6 мая части 1-го чехословацкого корпуса, преодолев сопротивление противника, вышли из лесного массива Гостинских гор и заняли Бистршице под Гостином и Голешов. Нацисты некоторое время еще удерживали Тучаны и прилегавшие склоны. Мы с генералом Клапалеком наблюдали за ходом боя с башни голешовского костела. Сквозь проемы башни дул холодный ветер. Там, наверху, мы узнали о страшной трагедии в районе деревни Рымнице.