По-другому
Шрифт:
– Вы уже угомонитесь?!
– Простите, пожалуйста.
Ныряю за дверь, впуская в палату яркий свет из коридора.
– Костик? Привет.
– Привет!
– Как она? Что говорят?
Он выглядит обеспокоенным. И я не знаю даже, почему меня это так удивляет. В конце концов, Юлька и его дочь! Увлекшись демонизацией Рожкова, мне все же не надо было забывать о том, что он Юлькин отец и по-своему ее любит. Давясь эмоциями, рассказываю Костику все, что мне самой на этот момент известно.
– Я думала, она уже вычухалась из своих болячек. Хотела в школу опять попроситься, – шмыгаю носом, почему-то озвучивая Костику то, что меня меньше всего волнует.
– А что, надоело на Меринова работать? Обижает?
Очередной всхлип застревает в глотке. Потупив взгляд, вытираю ладонями щеки. И опять кошусь с опаской на бывшего в попытке понять, уж не догадался ли он о нас с Ефремом?
– При чем здесь это? Не всю же жизнь мне тряпкой махать, – бурчу.
– Все правильно, Вер. Молодец. Я тоже думаю, на хер надо за три копейки впахивать, как дурной. Есть и получше варианты.
– Вот как?
На самом деле мне плевать. Я оглядываюсь на дверь палаты. Вдали от дочки, когда я не могу контролировать, как она, моя тревожность достигает каких-то совершенно ненормальных масштабов. И все что я хочу – поскорее к ней вернуться.
– Именно. Верка, кончай дурить. Забирай заявление. Не сегодня, так завтра я такие бабки подниму, что нам и не снилось. Уедем за бугор, заживем. Давай, а?
Температура у дочки зашкаливает, а бредит ее папаша, как так?
– Слушай, Кость, я устала страшно, переволновалась, не пойму, ты вообще про что?
– Я все объяснил, нет? Если непонятно, спрашивай, я разложу по пунктам.
– Что означает «давай»? А как же эта твоя?.. Я тебе зачем, если все так плохо было, как ты мне при расставании расписывал?
– Ты со мной, Вер, в самые жопские времена была. Такая преданность дорогого стоит.
– Жаль, ты не можешь похвастаться тем же, – вздыхаю я, берясь за ручку двери.
– И все же ты подумай, Вер.
– Не о чем тут думать. Все изменилось, Костя.
– Неужели? А что конкретно? Может, ты кого лучше встретила, а, Вер?
– Может, и встретила! – огрызаюсь, – Нашел что обсуждать в такой момент. Реально считаешь, что это сейчас уместно?
– И кто он? М-м-м? Кто? Дай угадаю, Меринов?
Совершенно неожиданно Костик попадает прямо в десяточку. Я невольно отвожу взгляд и, вполне возможно, тем самым с головой выдаю нас с Ефремом.
– Ты не видишь, что я еле на ногах стою, Кость? Зачем ты меня добиваешь? На, вон… Лучше лекарства купи, – дрожащей рукой достаю из кармана изрядно помятый рецепт и вкладываю в ладонь бывшего мужа.
В носу печет. Жалко себя! Жалко Юльку. Обидно за этих гребаных мужиков. За все, блин, их мужицкое племя! Сволочи они эгоистичные – вот и все. Меринов тоже хорош – за весь вечер не написал ни слова. В хлопотах и переживаниях о дочери до меня только сейчас дошло, что он трахнул меня – и рад стараться. Высокие, блин, отношения. Зачем только предлагал к нему переехать? Не понять мне этого. И так ведь отлично устроился – дома все в ажуре, и баба всегда под боком. Только успеваю ноги раздвигать.
Слезы по щекам катятся, хорошо, что как раз спиной к Костику повернулась, и тот не видит, что я реву. Не хочу ему давать повода для радости.
– Деньги хоть на лекарства есть, или опять…
– Найду! – перебивает с агрессией в голосе. Киваю, так к нему и не повернувшись. Осторожно толкаю дверь в палату. Прохожу на цыпочках до Юлькиной кровати. Тыльной стороной руки касаюсь ее влажного лобика, проверяя температуру. Ты вроде бы немного спала. От облегчения тонкие ручейки слез превращаются в полноводные реки. Ничего-ничего, мы и без мужиков справимся, да, маленькая? Ну их всех… Шмыгаю носом.
– Вы дадите нам сегодня поспать?!
На этот раз даже не извиняюсь. Закусываю край Юлькиного одеяла, чтобы заглушить рыдания, и реву, пока не заканчиваются слезы.
Семь утра – ни Костика, ни лекарств, восемь…
В девятом часу является.
– Все аптеки объездил. Еле нашел. Пришлось сгонять в другой город. Вот!
А ведь я о нем опять самое плохое подумала! Теперь стыдно за себя. Губы снова начинают трагично кривиться.
– А плачешь чего? Юльке хуже?
– Не хуже. Но особенно и не лучше!
– Ну, лекарства привез. Поправится.
Я киваю, а Костик, какого-то хрена, делает шаг вперед и уверенно, будто имеет на это полное право, меня обнимает – я даже не успеваю отреагировать! Сконфуженно похлопываю его по спине. Очевидно, не так легко я перенесла наше расставанье, как думала, потому что сейчас меня конкретно подкидывает. И раз столько эмоций вырывается махом, ясно, что где-то они копились. Куда-то я загоняла их, сама того не осознавая, затрамбовывала плотней, а теперь реву – Юлькина болезнь послужила триггером. Оплакиваю все скопом. Костик гладит по голове, сползает на спину, озябшие плечи. Мимо снуют пациенты и персонал, и мне бы прекратить это все безобразие, но плотину сорвало – укрепления строить поздно.
Сколько продолжается моя тихая истерика – даже не знаю, но постепенно ее будто вытесняет… что-то. Вытерев нос, сползаю ладонями с шеи Рожкова на грудь. Отшагиваю, как будто больше не боясь рухнуть. Атмосфера вокруг меня такая давящая и плотная, что упасть еще надо умудриться. Поднимаю взгляд заплаканных глаз и натыкаюсь на нечитаемый взгляд Ефрема.
– Здравствуйте, – икаю испуганно. Меринов молчит, но его молчание такое говорящее, блин, и густое, что ощущается как настоящим ор.
– Ты не вышла на работу, – констатирует факт.
– А? Да. Извини… те. Юлька заболела.
– Помощь нужна? – цедит сквозь стиснутые зубы. Нерв на щеке дергается, ноздри раздуваются, как у недоделанного Кинг-Конга. Разве так предлагают помощь?!
Интересно, как он вообще нас нашел?
– Костя уже привез лекарство. Спасибо, – задираю подбородок.
– Ну, тогда не буду отвлекать.
Меринов бросает короткий взгляд на Костика. Мажет по его рукам, которые, да, меня обнимали! Поворачивается и неторопливо шагает к лестнице. И все?! Стою и от бессилия сжимаю и разжимаю кулаки. Нет, можно не объяснять, понятно, что он опять себе какую-то хрень придумал, но... Костик – Юлькин отец. К кому еще мне надо было в такой момент обратиться, как не к нему? Я все правильно сделала. Это нормально. Особенно потому, что как-то не оказалось рядом других желающих утешить меня и помочь.