Чтение онлайн

Бьёрн лежит и смотрит на меня. Он то и дело качает головой и издает возгласы удивления.

– Многие мне не верят. Думают, что я преувеличиваю или вовсе выдумываю. Но когда я смотрю новостные репортажи из стран третьего мира, в которых маленькие дети несут на спине своих младших братьев и сестер, я узнаю в них себя. Их лица исполнены серьезности и торжественности, ведь им доверено ответственное задание, от них многое зависит. Я часто вспоминаю об этом, когда ко мне на прием приходит удрученная молодежь. Казалось бы, у этих людей есть все, о чем они могут мечтать, у них есть двое родителей, которые любят их больше всего на свете и заваливают их любовью, заботой, участием, деньгами и помощью; однако у этих молодых людей нет того, что было у меня, – безоговорочной уверенности в том, что без них мир не справится.

Бьёрн кивает.

– Еще, – просит он, как и я обычно прошу рассказать его о Линде.

– Я начала с малого: каждый вечер подметала пол и наводила порядок на кухне, затем мыла посуду. В одном из ящиков я нашла поваренную книгу, по которой научилась делать котлеты с картошкой и пряным соусом, рыбные котлеты с картошкой, рыбные фрикадельки в белом соусе с картошкой, рыбное филе на шпажках с картошкой, рисовую кашу, спагетти с томатным соусом.

– Но как же ты управлялась с плитой? Разве мама не боялась, что ты обожжешься, устроишь пожар?

– Мать никогда ничего не боялась. Она не запрещала мне готовить. Ей нравилось приходить домой, видеть чистую квартиру и садиться за горячий ужин. За покупками я ходила, в основном когда были распродажи, но довольно часто я баловала себя новым пеналом или чем-то еще. Каждый понедельник после школы я заходила в книжный на площади Риддерволдс-пласс [25] и выбирала то яркие открытки, то карандаш с розовым ластиком на конце, то очередной пенал. Пеналов никогда не бывало слишком много.

– Сегодня родителей, взваливших на своего восьмилетнего ребенка ответственность за все домашнее хозяйство, включая готовку еды, обвинили бы в грубом пренебрежении родительскими обязанностями.

– Именно. И я бы никогда не подвергла собственных дочерей ничему подобному. В то же время я прекрасно помню ощущение того, что мне доверено важное дело, что мать без меня не справится, что мы без меня не справимся. Особенно осенью, когда летние каникулы наконец заканчивались и начинались трудовые будни, школа, уроки и прочая рутина. Я никогда не любила каникулы.

– Неужели тебе никогда не хотелось жить в нормальной семье?

– На мой взгляд, того, что можно назвать нормальной семьей, не существует. Везде я наблюдаю разочарование, недовольство, непонимание – у пациентов, в семье у Акселя, да посмотри хотя бы на вас с Линдой. Мне это напоминает захват заложников или дикие джунгли, где всегда прав сильнейший.

– Да, но… не у всех ведь так. По крайней мере, не всегда.

Бьёрн принялся убирать после ужина. Я смотрела, как он собирает все остатки еды в один контейнер, а пустые контейнеры ставит друг на друга. Мне нравилось наблюдать за его сильными руками и решительными движениями, за тем, как он тщательно развешивает выстиранное постельное белье на старой сушилке так, чтобы оно занимало как можно меньше места и при этом высыхало как можно быстрее. Мне никогда не надоедало наблюдать за тем, как он делает это. Точно так же я любила смотреть, как он заправляет постель, как натягивает простынь, пока не будет ни единой складки.

– Этому меня научили в школе для новобранцев, – сказал как-то Бьёрн.

Это заставило меня вспомнить одну из давнишних садовых вечеринок в Гренде, где все мужчины наперебой хвалились тем, как им удалось отмазаться от армии. Одни притворялись, что у них психическое расстройство, другие жаловались на мнимую боль в спине или близорукость, но все как один гордились тем, что им удалось выкрутиться обманом.

А сейчас рядом со мной Бьёрн расхаживает в старом материном ярко-желтом халате и выполняет работу по дому. Халат едва достает ему до локтей и бедер и буквально трещит на нем по швам.

Я говорю:

– Иногда мне хотелось, чтобы мать была чуточку больше похожа на родителей других детей, чтобы она хоть иногда интересовалась, как у меня дела в школе, как настроение. В то же время я видела, как другие матери устало задавали одни и те же вопросы, а дети машинально на них отвечали. Я замечала, что отцы вовсе редко что-либо говорили и, сидя за общим столом, молча жевали, глядя в тарелку, видимо не считая должным вносить лепту в семейное общение. Видя, как другие дети не могут оставить тарелку, не доев все до конца, как они вынуждены спрашивать разрешения выйти из-за стола, я чувствовала себя животным, которое только что резвилось на свободе в лесу, а теперь вдруг оказалась в стойле и увидела своих собратьев на привязи. Им, конечно, подавали готовую еду и убирали за них мусор, но они должны были питаться и спать по расписанию. Были и более экзотичные семьи, и поход к ним в гости напоминал заграничную поездку, когда поначалу все любопытно, но очень скоро хочется домой.

– А твой отец как-то участвовал в твоей жизни?

– Я ездила в Драммен один раз в месяц, на выходные. Всякий раз, садясь в поезд, я мучилась от мысли о том, что мне придется следовать многочисленным правилам, существующим в других семьях, в особенности в этой семье, и после визита к отцу я была всегда выбита из колеи. Мать обращалась со мной как со взрослым человеком чуть ли не с моего рождения, тогда как в Драммене существовала четкая граница между взрослыми и детьми, так что я могла выдохнуть, только вернувшись домой. А я ведь могла просто перестать туда ездить, отчего всем стало бы только легче. Сейчас я осознаю, сколько тогда было недомолвок и недопонимания. Сколько бессмысленной обязаловки и тщетной борьбы.

– Я помню, как мы однажды ездили в Драммен вместе на чью-то свадьбу. Помнишь?

– Очень смутно. Наверное, это была свадьба одной из моих единокровных сестер.

Единокровная сестра, единокровный брат – почему нельзя их назвать просто «сестрой» или «братом», сказали мне в Гренде, когда я как-то раз упомянула, что у меня есть две единокровные сестры и один единокровный брат. Сейчас это кажется смешным, как раньше люди замалчивали некоторые вещи, лишь бы сохранить лицо, однако мы сейчас занимаемся ровно тем же – замалчиваем проблемы, чтобы произвести должное впечатление. Просто теперь мы приукрашиваем реальность другими способами. Мы говорим «дети моего мужа», а не «пасынок» и «падчерица»; «братья и сестры», а не «единокровные братья и сестры» или «единоутробные братья и сестры»; мы говорим так, даже когда речь идет и о малолетних преступниках, и о двухметровом бородатом детине семнадцати лет. Мы делаем вид, что разницы между полами не существует, причем исключительно из добрых побуждений, однако не стоит забывать, что и раньше все делалось из добрых побуждений; и из этих же побуждений мы украшаем нашу действительность, желая приблизить ее к идеалу. Так было и будет всегда.

– А как реагировала на все это жена твоего отца? Как они вообще с этим справлялись?

– Осе – психолог. В то время она работала с заключенными, причем с самыми тяжелыми случаями. Сложно поверить, но именно она настаивала, чтобы я чаще приезжала к ним в Драммен, и именно она предложила мне поехать с ними в отпуск. Возможно, потому, что я давала ей очередную возможность всем доказать, что она способна выдержать то, что не под силу больше никому, – будь то спокойно разговаривать с убийцами малолетних детей или провести выходные с результатом мужниной неверности, причем с женщиной, которую он, напившись, всякий раз называл моя великая любовь.

– Совсем как у нас.

– Никогда об этом не думала.

– Пойду сварю кофе. Ты будешь?

– С удовольствием.

Бьёрн собирает мусор после ужина, идет на кухню и начинает возиться с гейзерной кофеваркой.

Осе хвалила меня за то, что я самостоятельно научилась читать, за то, что я могла почистить картошку, а то и приготовить целый ужин, за то, что у меня всегда были оценки лучше, чем у ее собственных детей. Но даже Осе рано или поздно, будучи живым человеком, давала слабину. Во время ужина она могла, например, показать мне в газете фотографию изувеченной жертвы насилия со словами: «Подумать только, как плохо должно быть человеку, чтобы он сделал с другим человек нечто подобное», и я тут же начинала читать всем лекцию о личной ответственности – разумеется, вдохновленная сентенциями матери, ее лозунгом всегда было: «Выполняй свой долг, отстаивай свои права!» [26] – а Осе смотрела на меня и давала мне выговориться. Затем она могла обратиться к моему отцу со словами: «Да, дочь у тебя своенравная», если он вдруг оказывался рядом, что скорее было исключением, ведь обычно он только встречал меня на вокзале и провожал на обратный поезд.