Чтение онлайн

Бьёрн возвращается с кофе.

– Большое спасибо.

– Разве Аксель не варит тебе кофе?

– Варит. Если я его прошу об этом. Аксель хороший. Он делает все, о чем я его прошу. Но он не делает ничего по собственной инициативе, если только речь не идет о лыжах в том или ином виде. Забавно смотреть, как он справляется с, как ему казалось, непосильной задачей, например, бронирует поездку через Интернет. Если он знает, что благодаря этой поездке окажется в месте, где есть снег, подготовленные трассы и стартовый номер, то он горы может свернуть.

Бьёрн кивает и улыбается, словно знает, о чем я говорю.

– А как к тебе относились твои единокровные сестры и брат?

– Они всегда вели себя вежливо по отношению ко мне. По крайней мере, мне не запомнилось ничего такого. Знаешь, порой мне кажется, что природа наделила меня удивительной способностью вытеснять из памяти все плохое, превращать все происходящее в нечто положительное. Людей шокируют отдельные детали моих рассказов о детстве, однако для меня самой все эти неприятности отскакивали как об стенку горох. Или я просто видела все с самой позитивной стороны. Например, отец всегда был гораздо более веселым и разговорчивым, когда провожал меня на поезд, чем когда встречал. Я объясняла себе это тем, что, отвозя меня на вокзал, он радовался тому, что я пробыла у них два дня; когда же он встречал меня, он машинально задавал стандартные вопросы, знакомые мне по семьям друзей, а я отвечала с энтузиазмом, многословно, чтобы избежать неловких пауз, которые смущали нас обоих, и произвести хорошее впечатление на возможных наблюдателей – но, конечно, кроме нас двоих, в автомобиле никого не было, – показав, что отец и дочь вовлечены в активный диалог. Однажды, когда мне было двенадцать-тринадцать, я села на велосипед и поехала из Осло в Драммен, чтобы устроить всем сюрприз. Моя уверенность в том, что мой неожиданный визит всех обрадует, лишний раз доказывает, в каких розовых очках я жила. Когда я добралась до дома отца, он копал в саду. «Привет, отец», – сказала я, запыхавшись от езды по холмам. Мне не терпелось поведать ему, что я сама, в одиночку, преодолела путь от Осло. Никто из его детей в Драммене не сделал бы этого, хотя все они была старше меня. Не то чтобы они не осилили этого, просто им бы не пришло это в голову. Отец обернулся: его глаза сузились, а губы скривились, но он тут же собрался. Я решила, что он утомился от работы в саду – снова заработал мой толковательный механизм. Прошло много лет, прежде чем я поняла, что мои визиты были для отца столь же утомительными, как для Осе и меня самой. Но, хотя я начинала волноваться уже за неделю до поездки, мне никогда не приходило в голову ее отменить. Я думала, что они ждут меня и расстроятся, если я не приеду. Понятия не имею, откуда у меня это, но в те годы мое восприятие жизни защищало меня и в то же время возлагало большую ответственность. Мне всегда были рады, я была ангелом-хранителем, от которого зависели все, а не только мать. Истина же состояла в том, что и Осе, и, скорее всего, ее дети тяготились моим присутствием и испытывали облегчение, когда я уезжала. Когда я наконец осознала это – мне было лет восемнадцать-девятнадцать, – это стало колоссальным освобождением. С тех пор я ездила в Драммен не чаще чем пару раз в год. Они приглашали меня на все семейные события, тут я отдаю им должное. Я часто размышляю над тем, как достойно они всегда вели себя – вся семья, и в особенности Осе, и как я бы поступила на их месте. Только когда у меня родились дети, я попыталась представить, каково для Осе было принимать меня на целые выходные раз в месяц все эти годы. Как это – регулярно мириться с нахождением в собственном доме красноречивого напоминания о любви мужа к другой женщине, с которой он, судя по всему, предпочел бы жить под одной крышей, наблюдать воплощение этой любви в живом существе, которое ходило, разговаривало и вообще было похоже на свою мать, ездило самостоятельно на поезде, сидело за столом на ее кухне и читало всем лекции.

На часах 14:27. Заходит женщина 1980 года рождения и с порога объявляет, что беременна.

– Это прекрасно, поздравляю вас, – говорю я, зная, что она давно мечтала о детях.

– Спасибо, – отвечает она. – Но это случилось в самый неподходящий момент.

– Неужели?

– Да. Мы собираемся в совершенно невероятное кругосветное путешествие, не помню, рассказывала ли я вам о нем. Как бы там ни было, мы поедем в том числе по Транссибирской магистрали, все билеты и гостиничные номера оплачены. Поездка обошлась нам в сорок тысяч крон. Квартира уже сдана на время нашего отсутствия. Мы просто-напросто не можем сделать этого сейчас. Мы должны отложить это на следующий год.

– Вы имеете в виду поездку?

– Нет же. Вот это, – отвечает она и показывает на свой живот. – То есть я здесь именно за этим. Я должна отложить это до следующего года. Понимаешь, дружок? Тебе нужно немножко подождать. А потом ты можешь родиться. Маме с папой просто нужно немного попутешествовать, посмотреть мир, – говорит она малышовым писклявым голосом.

– Вы хотите прервать беременность?

– Да. Чтобы вместо этого забеременеть в следующем году. Ведь мы так планировали. Мы просто-напросто должны сначала совершить эту поездку. А если я буду беременна, мы не сможем этого сделать.

– Через год вам будет сорок лет.

Она смотрит на меня и закусывает губу. Потом отводит глаза и глубоко вздыхает, словно вынуждена разжевывать что-то элементарное непонятливому собеседнику.

– Верно. Но раз я так быстро забеременела сейчас, то есть мы не думали, что я так быстро забеременею, а сейчас совсем не время. Мы так много говорили об этом, я плакала…

И она начинает плакать. Рот кривится, глаза наполняются слезами, она слабо качает головой. Интересно, могла бы она сейчас плакать как-то по-другому, если бы именно этот способ плакать не подходил лучше всего к данной ситуации – этот меланхоличный плач с легким покачиванием головы в подтверждение трудного выбора, трудной жизни. С годами у меня выработался иммунитет к слезам, включая собственные. Я видела слезы слишком многих. Сначала эти люди спокойно сидят в зале ожидания, у них все в порядке. Затем они заходят в кабинет и, как по команде, распускают нюни. И вовсе не обязательно, чтобы разжалобить меня и выклянчить то, что им нужно, – наркотики, антибиотики, больничный или, как в этом случае, направление на аборт, в котором я, уж если на то пошло, не могу ей отказать. Нет, большинство, как показывает мой многолетний опыт, плачут оттого, что очутились один на один с человеком в униформе, который глядит им в глаза и спрашивает, как у них дела. Когда люди оказываются в кабинете врача, в них просыпается желание исповедаться, словно они попали в исповедальню. Мои белые брюки и светло-голубая куртка заставляют их дать наконец волю накопившимся слезам, а мое обязательство хранить профессиональную тайну дарит им чувство безопасности. В стенах кабинета врача пациенты могут сказать то, чего не могут сказать в другом месте, или сделать то, что им бы не пришло в голову сделать в иных обстоятельствах, ведь они уверены, что врач все знает и все стерпит. Тщеславная потребность соответствовать этому ожиданию заставляет врача пытаться ответить на все на свете, стерпеть все на свете, даже если он этого не знает и не терпит.

Я встаю, подхожу к раковине, отрываю пару кусков от рулона бумажного полотенца. Пока она сморкается и вытирает с лица растекшуюся косметику, я думаю, что мне пора избавиться от ультразвукового аппарата.

– Вы не представляете, сколько труда мы вложили в организацию этого путешествия. Мы сидели вечер за вечером и покупали билеты на русских сайтах, где все написано по-русски, и мы переводили все это через онлайн-переводчик. Мне это далось с огромным трудом, мы не спали ночами и то и дело обсуждали ситуацию, а теперь вы хотите еще больше это усложнить.

Я сижу и смотрю на нее и пытаюсь прикинуть, сколько можно выручить за ультразвуковой аппарат, можно ли его продать через Интернет и существует ли в принципе рынок подержанного медицинского оборудования.

– Через год вам исполнится сорок. В этом возрасте резко сокращаются шансы зачатия и резко возрастает вероятность развития самых разных пороков…

– Неужели вы думаете, что я не знаю всего этого! Неужели вы не верите, что я обдумывала все это бесконечными бессонными ночами! Это решение далось мне невероятно тяжело, и вы ошибаетесь, если считаете, что мне было легко…

На меня накатывает бессилие. Не обыкновенная усталость, а глубинное, фундаментальное изнеможение, к которому, наверное, с пониманием бы отнеслись самоубийцы на том свете.

– …и я знаю многих, у кого родились дети после сорока, и все у них в порядке. Но знаете что? Я вовсе не обязана сидеть тут и спорить с вами. Женщины боролись за право свободного выбора не одну сотню лет, так что только попробуйте мне отказать. Вы обязаны дать мне то, на что я имею право. Ничего иного вам не остается.

Осмотрев ее и сделав УЗИ, я устанавливаю, что она на восьмой неделе. Представляю заголовок в газете: «Мне отказали в аборте» – и врезку крупным шрифтом: «Врач сказала, что я слишком старая».

Она уходит, я навожу порядок после осмотра и возвращаюсь за письменный стол. И тут меня осеняет, что ни одна фраза не провоцирует меня так, как фраза: «Я имею на это право».

«Ты себя вообще слышишь? – вступает Туре. – Ты звучишь в точности как твоя мать. Помнишь, как она кричала, читая газеты, и писала очерки с одним-единственным заключительным абзацем: Мы все должны взять себя в руки. Выполняй свой долг, отстаивай свои права. Все не могут получать все и сразу».

Оказывается, могут. И получают.

Я не верю в приведения, ангелов, общение с духами и гомеопатию. Но я верю в интуицию и предчувствие. Подсознание вычленяет из окружающего нас беспрестанного шума что-то, что в глубине души мы уже знаем, но отказываемся признать. Бессмысленные на первый взгляд обрывки информации скапливаются в складках и углублениях мозга, где начинают потихоньку бродить. Реплика из фильма, слова, услышанные за соседним столиком в кафе, что-то случайное в Интернете, фраза, брошенная уходящим пациентом. Эти отдельные слова и образы не связывает ничего общего, за исключением того, что я никак не могу выбросить их из головы.

Постаревшие тела жалобно стонут, когда в них просыпается страсть и начинает рваться наружу. Одной бессонной ночью, всего за пару месяцев до появления в моей жизни Бьёрна, эта фраза неожиданно прилетела откуда-то и впилась в меня. В то время я часто смотрела фильмы и телесериалы о неверности и мимолетных романах среди вполне зрелых людей – наверняка в одном из них я и услышала эти слова. Постаревшие тела жалобно стонут, когда в них просыпается страсть и начинает рваться наружу, – без конца крутилось у меня в голове.