Чтение онлайн

Как люди, достаточно привычные к таким делам, они хватают свинью — один за голову, другой за хвост, и крепко держат, несмотря на отчаянные рывки животного. Тут на место происшествия прибегают еще два человека, одетые в такие же мундиры.

Первый из них вытаскивает из кармана веревку, крепко привязывает упрямицу за ногу и сильными пинками ниже спины заставляет ее отступить.

Часовой вновь становится на свой пост, а бродячую свинью ведут в загон. Но в это время с улицы Порта выскакивает старая негритянка в сбившемся набок головном платке, с вытаращенными глазами; отчаянно жестикулируя, она выкрикивает угрозы. У последнего из прибежавших сюда мужчин на рукавах белые нашивки. Этот человек, должно быть, начальник. Он вынимает из кармана блокнот и спрашивает негритянку, ее ли это свинья.

— Кто… свинья? Сами свинья, хотите увести…

— Мадам, вы не должны меня оскорблять. Я составлю протокол.

— А наплевать… протокол… проклятый жандарм-«козленок»!

Мужчина с блокнотом что-то записывает и приказывает негритянке следовать за ним. Та противится, свинья снова визжит: шум, гвалт, вопли. Вокруг собирается народ. И вот развязка — всех ведут в полицейский участок.

Так закончилась эта история. Небольшая колониальная драма меня позабавила, а одно выражение строптивой негритянки привлекло мое внимание: жандарм-«козленок»!.. Что бы это могло значить? Помог какой-то зевака — из тех, что встречаются как в Париже, так и в Пекине, на Таити и в Тананариве.

В Кайенне жандармы-«козлята» — это своего рода колониальные полицейские, которых набирают из числа местных жителей; им специально поручена охрана улиц. В общем-то они — порядочные люди, но негры колонии их всерьез не воспринимают и прозывают «козлятами», ибо их главная забота — ловить заблудившихся козлят и убежавших из загонов свиней. В целом это добродушнейшие и совершенно беззлобные полицейские. Раньше мальчишки выкрикивали им вдогонку всякого рода нехорошие слова и быстро разбегались, когда те пытались схватить юных нарушителей порядка. Теперь же их, как правило, не задевают, но и не относятся к ним почтительнее. И неудивительно. Большинство из них не умеют читать. Их узнают по красным нашивкам. На белые нашивки имеют право только грамотные.

Здесь, как и во всех колониях, есть и другие жандармы. Насколько негры Кайенны бесцеремонно обращаются с бедными «козлятами», настолько они боятся белых из колониальной жандармерии. Жандармы-«длинные сабли», как их здесь называют, далеко не так благодушны, как жандармы-«козлята». Их появление вызывает повальное бегство. Капризничающий ребенок, как по волшебству, становится послушным, стоит его матери пригрозить, что она позовет жандарма-«длинную саблю». Бурные сборища людей тают, как снег на солнце, когда появляется белый шлем Пандоры [56] , когда слышится бряцанье стальных ножен жандарма, волочащихся по земле, позвякивание его шпор, когда заблестит его портупея.

После войны сюда прислали роту пешей жандармерии. Они высадились в порту и во главе с оркестром, с вещевыми мешками за плечами, прошли маршем по городу. Жители Кайенны, никогда раньше не видевшие жандармов С мешками за плечами и знакомые только с конными жандармами-«длинными саблями», сочли, что это иная порода блюстителей порядка, некий промежуточный вид между «длинными саблями» и «козлятами». Они прозвали их жандармами-«пагара». Дело в том, что пагара, корзина из гибких, тщательно переплетенных прутьев, состоит из двух частей, причем одна из них вплотную входит в другую. Это своего рода портативный чемодан, где негр хранит все свое добро. Пагара может быть размером в сорок — пятьдесят сантиметров в высоту, ширину и длину и вмещать бесчисленное множество предметов. Это vade mecum [57] обитателей трех Гвиан, и он настолько удобен и так часто используется, что на языке негра означает «мое имущество», «мои вещи», словом, все, чем он владеет.

Следовательно, прозвище жандарм-«пагара» было выбрано не так уж неудачно. Поскольку пришельцы имели короткие сабли, а почтительность в отношении власти измерялась, по-видимому, длиной этого оружия, то их шутливое прозвище выглядело как тщательно выверенный символ уважения.

Но оно было неодобрительно встречено самими жандармами, и они постарались от него избавиться. Первые же попытки фамильярного обращения были так решительно отвергнуты, что уважение жителей колонии к жандармам-«пагара» многократно возросло, и их стали бояться, как и «длинных сабель».

Вот какую историю мне поведал в тот день мой собеседник. Прожив в колонии уже четверть века, он, видимо, хорошо знал все, что здесь происходило и происходит. Если же он ввел меня в заблуждение, я разоблачу его перед судом общественности и передам на расправу жандармам всех категорий.

Желая познакомиться с южной частью города, я направился к рынку. Но кайеннский рынок оказался пуст. Привоз продовольствия в экваториальный город был уже завершен. К моему великому сожалению, я смог увидеть только два совершенно безлюдных восьмиугольных павильона, похожих на раскрытые зонтики: в них обычно продаются говядина, дичь и рыба. Третий павильон — овощной.

Урубу, уже очистившие окрестности, дремлют, переваривая пищу. Одни из них сидят на двух больших деревьях, что растут на краю площади, а другие — на крыше дома, покрытого красной черепицей.

Через минуту-две я добираюсь до пролива Лосса, о котором уже говорил. Сейчас время отлива, и почти высохший пролив представляет собой просто углубление с пологими стенами, покрытыми липким и зловонным илом, в котором, похоже, увязли сотни лодок. Я вижу палубные шлюпки, те самые, что при необходимости могут ходить под одним-двумя парусами, беспорядочно снующие лодки, выдолбленные из ствола дерева, лодки всевозможных форм и габаритов и, наконец, множество сампанов — можно подумать, что они прибыли прямо из Кохинхина [58] .

И в самом деле, мы находимся как бы в этой стране. Пролив Лосса — своего рода штаб-квартира аннамитов [59] , замечательных рыбаков, проводящих жизнь на воде и снабжающих рыбой столицу Французской Гвианы.

Эти славные азиаты, приговоренные в большинстве случаев к ссылке за участие в мятежах, по истечении срока наказания вновь взялись за любимое дело; они с большим успехом ловят рыбу разных пород, которая в изобилии водится у побережья и в бухтах. Аннамиты двигаются не спеша. У них голые ноги и руки; в волосах, подстриженных вровень с затылком — гребень; одеты они в широкие штаны, болтающиеся на худых ногах; на плечи накинуты своего рода кофты с короткими рукавами, застегнутые на желтые пуговицы.

Аннамиты то заняты осмотром и починкой своих сетей, растянутых на длинных шестах, то проверяют снасти лодок и готовятся к плаванию. То один, то другой выплевывает длинную струю слюны, красной из-за бетеля [60] , который они постоянно жуют.

Возвращаюсь в город. Пора укрыть голову от воздействия солнечной радиации. Тут я обнаруживаю, что в Кайенне есть канализация — вещь, естественно, полезная, но проложенные для нее канавы крайне примитивны, да еще и с дефектами. Действительно, это две параллельные сточные канавы, расположенные ниже проезжей части улицы; там и сям они перекрыты мосточками, облегчающими доступ к домам.

Во время отлива от канав исходит отвратительный запах. Я не говорю уже о бесчисленных роях жужжащих москитов. Это вопрос, касающийся окрестных жителей, которых они жалят. Но меня возмущает и приводит в отчаяние то, что муниципалитет ровным счетом ничего не делает, чтобы уничтожить открытые очаги заразы.

Мне говорят, что виной всему приливы и отливы и что если покрыть сводами канавы канализации, эти настоящие клоаки, то заключенные в них потоки не будут регулироваться морем и в результате могут произойти аварии. А я думаю про себя: какие еще аварии? В конце концов, я могу согласиться с тем, что открытые канализационные канавы допустимы в кварталах нижней части города, где приливы и отливы особенно значительны, но решительно не понимаю, как можно объяснить столь достойное сожаления решение устроить стоки вдоль улиц, расположенных на десять метров выше того уровня, до которого доходят самые сильные приливы?