Чтение онлайн

Можно было сказать Алексею Алексеевичу, что на следующей неделе ему, Крымову, надо завершать предварительное следствие по очень серьезному и трудоемкому делу. Что еще два других в производстве. Но все это вроде будет тоже выглядеть отговорками. И Александр Иванович ограничился малоубедительным аргументом:

— Да не положено это.

Федин с готовностью закивал — мол, ничего другого он услышать и не ожидал. И задал довольно неожиданный вопрос:

— А сколько вам лет, Александр Иванович?

— Я 39-го.

— А отец ваш воевал?

— Да. Под Сталинградом получил тяжелое ранение, после чего был списан подчистую.

— Видите, как получается, — оживился Федин, все еще стоя около двери, — и Володя Мельников, и Тоша Звягинцев тоже под Сталинградом сражались. Может с вашим отцом в одной роте, в одном батальоне. Выходит, вы однополчанам своего отца отказываете.

Крымов знал многих оставшихся в живых однополчан отца. Ни Мельникова, ни Звягинцева среди них не было. Но они могли сражаться в другом полку, в другой дивизии, и не в 62-й армии, а в 64-й. Все равно были однополчанами. В общем, железная логика у старика Федина, ничего не скажешь.

Они несколько секунд молча смотрели друг на друга. Наконец, Крымов придвинул к себе листок бумаги, сказал:

— Давайте адрес Звягинцева.

Но не любил Александр Иванович, когда последнее слово остается не за ним и добавил:

— Вам бы проявить такую настойчивость, когда Мельников был жив… Ну, ладно, ладно. А с заявлением вам все равно нужно обратиться к прокурору…

Звягинцев жил недалеко от Чистых прудов, в одном из переулков, в старом доме. Вход со двора.

Просторный двор с разросшимися тополями, вымахавшими до высоты шестого этажа, с клумбой посередине, с обязательными лавочками не только у подъездов, но и под деревьями, напоминал Крымову двор его детства в переулке Садовских. Только там была волейбольная площадка, а здесь — бортики хоккейного поля. Другие времена, другие игры.

Когда Александр Иванович вспоминал ту пору, родителей, сердце его всегда сжималось от сладкой грусти. Вот как сейчас. Он подумал, что в год смерти — в 59-м — отцу было только 46. Моложе был сегодняшнего Крымова на два года.

Как жаль, что нет уже ни того дома, ни двора. Выселили всех жильцов из переулка Садовских. Теперь там сплошь иностранные фирмы. Дом, правда, перестроили весь. Только коробка осталась, да эркеры. А вот полисадники срыли. А там росли огромные золотые шары. Красота. А теперь на этом месте пасутся автомобили. Тоже красивые. «Волво» разные, «мерседесы». Другие времена, другие понятия о красоте, а вернее о нужности тех или иных вещей. Оказывается, нужно то, что удобно. Не опасное ли заблуждение? А если примерить это на людей? Нужны те, кто удобны? А они ведь действительно нужны. Ну, не всем, так многим. Хорошо — некоторым.

Ах, Крымов, не гордись, что ты не такой уж удобный. Тебя ведь тоже можно подвинуть. Может быть трудно это сделать, и далеко не подвинешь. Но немного, чуть-чуть — бывало?

Бывало. Но до низости не доходило, до подлости — тоже, до фальсификации — никогда.

Из открытых окон бельэтажа, выходивших на подъезд, сладковатый голос пел старое танго: «Мне бесконечно жаль твоих несбывшихся мечтаний, и только боль воспоминаний гнетет меня». И слегка заглушая звуки песни, немолодой мужской голос выкликивал:

— Дунька… барабанные палочки… туда-сюда… лебеди…

Подумать только — еще кто-то на белом свете играет в лото.

— Топорики… сикось-накось… отличники…

Крымов вошел в подъезд…

Он оказался в квартире, из окон которой как раз и звучала мелодия старого танго.

Антон Михайлович Звягинцев, смущенно улыбаясь, убирал в мешочек бочоночки лото, приговаривая:

— Иногда с Анютой играем вечерком. Стариковские забавы. — И чуть понизив голос. — Она ужасно расстраивается, когда проигрывает.

Комната была чистой, уютной и на редкость старомодной — большой абажур над столом, диван с валиками, плетеное кресло у окна. А широкий раструб граммофона с надписью: «Братья Киссельман» и вовсе уводил к началу века. Да над тахтой еще была полочка — хотите верьте, хотите — нет — со слониками. Должно быть и герань где-то тулилась на подоконнике, заклейменная когда-то, как символ мещанства. А почему? Цветок красивый, сильный, неприхотливый. Говорят, что моль его не любит. Выходит, польза от него. Да и слоники, валики, пуфики, салфеточки — велик ли грех?

Пластинка кончилась.

— А звук какой! — с гордостью произнес Звягинцев.

— Чудесный! — отозвался, улыбаясь, Крымов.

— А я ведь коллекционер, — рассказывал Антон Михайлович. — Филофонист. Собираю пластинки. Начало века, двадцатые и тридцатые годы. Узкая специализация, так сказать. И пока Анюта будет на стол накрывать…

— Спасибо, я уже ужинал.

— Ну хоть чашечку чая. Я вам пока что-нибудь заведу. Ладно?

Он хотел продемонстрировать что-то из своей коллекции, и отказать ему Крымов в этом не мог:

— Конечно, с удовольствием послушаю.

Он видел, как Антон Михайлович с любовью, нежно перебирал пластинки.

В комнату вошла хозяйка — Анна Николаевна, Анюта, как называл ее Антон Михайлович. В руках у нее были тарелки, чайник. Спросила мужа:

— Алексея Алексеевича подождем?

Антон Михайлович бросил быстрый взгляд на Крымова:

— Не очень торопитесь? Дела не поджимают?

— Да уж какие сейчас дела, — проговорил Александр Иванович, глядя на стенные часы-ходики.

— Вот! — торжественно проговорил Звягинцев, доставая пластинку и водружая ее на граммофонный диск.

Слегка надтреснутый, но приятный голос запел:

— «Все, что было, все, что было, все давным-давно уплыло…»

— Юрий Морфесси, — объяснял Звягинцев, — любимец Москвы и Петербурга. Хорош, да?

— Хорош, — соглашался Крымов. Сегодня он был на редкость покладистым.

— «Все, что млело, все, что млело, все давным-давно истлело», — доверительно сообщал с пластинки любимец публики.