Чтение онлайн

О «Прелюдии, хорале и фуге»

Для этой музыки важней не совершенные руки… а совершенные ноги. Не должно быть аппликатуры, рояля — вообще никаких его признаков. Ничего, кроме педалей. Педали це-ло-вать. Почти как женские ножки. Услышать хор пилигримов в хорале. Ничего «освободительного», революционного — в фуге.

Я, перед тем как играть Франка, долго держу в руках холодный крест.

О квинтете f-moll

Франк похоронен на монпарнасском кладбище. Оно маленькое, уютное… Там даже старая мельница сохранилась. Я бы не прочь там залечь…

Как и на любом кладбище — компания пестрая. Сартр с женой-писательницей. Все время к Хрущеву мотался, в Москву. Я это помню. Но на самом деле у него что-то было с русской переводчицей… Есть могила Ивана Пуни. Он вместе с Малевичем упражнялся в «супрематических трактатах». Крест православный… И Мопассан там, и Бодлер. Хорошее кладбище…

Я когда по нему хожу, думаю об одной загадочной истории. Вы догадываетесь, в какую эпоху живете? Догадываетесь?.. (шепотом). В христианскую!Живете… или уже жили. Вот все ждут кого-то, ждут… а его нет. Может, он уже и приходил — а мы проворонили. Это на меня могила Франка навеяла. Не столько могила, сколько его музыка.

Первая часть квинтета — начало, благая весть… потом вторая часть, а сейчас уже финал… Такие мысли только от Франка, Скрябина… и еще Шостаковича. Как мысли черные к тебе придут, откупори…

Только никто из них — ни Франк, ни Шостакович — не говорят, что за эпоха ждет впереди. Вас ждет — не меня.

P. Штраус

Об опере «Саломея»

У «Саломеи» — странная, несколько смазанная инструментовка. У нее гигантские взлеты и падения. У нее почти венский шарм. И странная луна с лужей крови, на которой спотыкается Ирод.

Какая же тут фантазия!.. Эта смесь кошмаров в восхитительных садах, эта красота рядом со смертью. И все это реальней… чем наша жизнь.

Дебюсси

О прелюдии «Танец Пака». Первая тетрадь (записано в 1992 г.)

Слушал, как Кисин играет Шопена. Вальс e-moll, из посмертных, — думаю, лучше невозможно. Опасаюсь двух вещей — что очень рано на это набросился, почти с пеленок. Тут опасность — не сбить себе дыхание, рассчитать весь путь. Вторая опасность — пуантилизм [224]. Его почти нет. Наверное, совсем не занимается в темной комнате.

У меня «Танец Пака» тоже не получался. Пока мне не подсунули одну умную книгу [225]. Конечно, Нейгауз… Из нее я узнал, что у нашей души в темноте образуется второе зрение, она напоминает лунатика. Что именно в темноте все получает очертания и окраску.

Когда Кисин будет играть Дебюсси, обязательно сходите. Вы сразу поймете, появилась ли в пальчиках изморозь.

Равель

О концерте для левой руки D-dur и пьесе «Лодка в океане» из цикла «Зеркала»

У Равеля фортепьянная музыка «почти гениальна». Кроме леворучного концерта и «Лодки в океане». Это «гениально — сверх».

Мне не важно, кто и что в лодке. Важно — что под лодкой. А там — рыбы. Я тоже рыба, поэтому знаю, как это играть.

Играть совершенно холодными конечностями. Притроньтесь к холодному утюгу и почувствуйте.

В концерте очень много фейерверков. Сначала тривиальных… потом появляются радуга и кометы. При этом цвета матиссовские, яркие ослепительно.

Все фейерверки из окна кареты. А в карете — я. Всеми брошенный. Праздник не для меня.

О пьесе «Ночные бабочки» из цикла «Зеркала»

Если честно, это нельзя сыграть. Если бы кто-то держал мои руки… А играл бы другой. Нет, не играл, а только подул на клавиши.

Это мог бы Пак… Но его в последнее время надо упрашивать. Он уже выше этого.

Пуленк

О хореографическом концерте «Утренняя серенада» для ф-но и 18 инструментов

Пуленк написал балет. Я побоялся окружать себя пачками, канифолью. Балерина может закапризничать и сказать в ультимативном тоне: «Играй, пожалуйста, медленней! Я тут самая главная»

Балет не слишком умное занятие. Но и не слишком глупое. Это ведь упоение телом. Что неплохо само по себе. Упоение собственными костями, которые обшиты дорогой материей. Или недорогой…

Все-таки интересно… Сыграть бы «Четыре темперамента» Хиндемита. И чтоб кто-нибудь танцевал. Четыре танцовщика и четыре пианиста. Шекспировский Меланхолик — конечно, я! Сангвиник — Генрих Густавович. Флегма — если не обидится — Алик Слободяник [226]. Все-таки в хорошей компании… Гаврилов — Холерик, вылитый.

Улановой, Шелест я бы аккомпанировал все, что угодно — даже вальс Шопена!

Чайковский

О пьесе «Un poco di Chopin» («Немного Шопена»), ор. 72 № 15

То время, когда Монпарнас имел весьма деревенский вид. Бородатый Макс жил на бульваре Эдгар Кине. В своем ателье писал «улыбки маленьких блудниц» [227]. Они были у него под окном — ведь он жил прямо напротив «Сфинкса». «Сфинкс» — это знаменитый бордель. Грех было туда не зайти и не поваляться на никелированной кроватке.

Но Волошин для меня — это и Коктебель, и рассказы о нем, слышанные в семье Габричевских-Северцевых, и его вдова Мария Степановна — «Марципановна» (это ее так звали Габрические). И один момент — когда ночью в башне было темно и царила одна голова царевны Таиах в лунном свете.

Нет, «Немного Шопена» — это только атмосфера бульвара Кине. А почему так — не знаю.

О романсе f-moll, op. 5 и пьесе «Menuetto — scherzoso», op. 51 № 3