Чтение онлайн

Жить на хуторе, куда в любой момент мог зайти посторонний, было небезопасно. Поэтому все трое решили уйти в лес. Сперва поселились в шалаше, питались тем, что им приносили женщины — Анастасия Иванова и Софья Жаворонкова, — а также грибами и ягодами, которые сами собирали. К зиме стали готовить более теплое жилье: построили землянку. Софья Жаворонкова доставила сюда жернова, на которых они могли бы размалывать зерно. А зерно они должны были промышлять сами.

Похолодало. А там и морозы грянули. Запасти достаточное количество продуктов на первую зиму беглецы не смогли. Воровать в то время было почти нечего — все разорили немцы, а жизнь в районе еще не наладилась. Не имея продуктов, обитатели лесной землянки голодали. Когда выпал снег, запорошил дороги и тропинки, они совсем перестали навещать хутор, боясь, что следы на снегу могут привести в лес, к землянке, нежелательных им гостей.

Софья Жаворонкова рассказала следователю, что в последний раз сын приходил на хутор поздней осенью 1943 года. Тогда — она помнит — начались заморозки, лужи на дорогах уже покрылись ледком. Василий был истощен. Он объяснил, что запасы у них в лесу небольшие и поэтому питаться приходится скудно. Мать стала уговаривать его уйти из леса, расстаться с Ивановыми, сдаться властям. Сын сперва угрюмо молчал, потом начал вроде бы колебаться. Покидая хутор, он сказал, что пойдет в лес и заберет свои вещи. Мать проводила его до опушки. «Смотри, завтра же приходи!» — напомнила она, с жалостью глядя на осунувшееся, исхудалое лицо сына. «Ладно», — ответил Василий и, с трудом сдерживая кашель, прикрывая рот рукавом, скрылся в чаще.

По напрасно ждала Софья Жаворонкова сына — он не вернулся. Что с ним стало, куда он делся, она не знала, а обратиться в милицию боялась…

— Куда делся ваш сын, я вам тоже сейчас не скажу, — промолвил следователь, завершая допрос. — Никакими сведениями о нем я пока не располагаю. Но бесследно человек не исчезает…

Следователь приступил к допросу Ивановых. К тому времени оба пообжились в новых для них условиях, снова стали похожими на людей. У Терентия Иванова левый глаз был забинтован. После того как его ранили при задержании, старик находился некоторое время в больнице. В первые дни он всего боялся, даже врачебных процедур. Каждая процедура, особенно уколы, пугала его: он думал, что его хотят уничтожить. Постепенно привык. Труднее оказалось приучиться к опрятности.

Аринштейн призвал задержанных говорить только правду. Ложь ни к чему хорошему не приводит, а искренность, правдивость всегда учитываются как на следствии, так и на суде. Первым допрашивался старший — Терентий Иванов. Он признал себя виновным в том, что из трусости пошел на службу к фашистам, а затем, боясь ответственности за предательство, бросил все, также и семью, спрятался в лесу, переманил на свою сторону сына, молодого парня, который служил в Советском Армии, и такого же молодого Василия Жаворонкова.

— Расскажите, где Василий, — потребовал следователь.

— В первую зиму нам жилось плохо, — сказал Иванов. — Мало запасли продуктов, да и в деревнях нечего было тащить. Скотные дворы и хлевы стояли почти пустыми. Зерно в закромах тоже было не всегда. С трудом удалось запасти двенадцать пудов зерна да раздобыть двух овец. Пришлось разделить все запасы на три части — по числу обитателей землянки и выдавать каждому по норме. Василию такая жизнь была не по нраву. У себя на хуторе он привык к хорошим харчам, а тут приходилось подчас потуже затягивать ремень на животе. Он начал ныть, говорил, что уйдет домой и будет скрываться в подвале — там хоть мать накормит. Боясь, что Василий и в самом деле уйдет и, чего доброго, выдаст нас, мы стали по ночам дежурить возле него. Спали по очереди. Потом придумали другое. Сделали из проволоки кольцо, надели Василию на руку и на ночь привязывали к нему веревку. Другой ее конец я или Владимир привязывали себе к ноге. Захочет Василий встать, дернет веревку — и поневоле разбудит нас.

— Неужели Василий не протестовал против такого зверского обращения? — перебил следователь.

— Как не протестовал? — ухмыльнулся Терентий. — Протестовал! Плакал, умолял его отпустить. Клялся, что не выдаст нас. Но мы не верили ему.

— Дальше! Что было дальше! — воскликнул следователь.

— Дальше? — задумчиво переспросил Терентий. — А дальше было такое дело. Раз, видим мы, попал к нам в компанию такой ненадежный парень, то чего, думаем, с ним возиться, чего мучиться и ему и нам? И решили мы от него избавиться. Это было ночью. Василий спал, перед этим наплакавшись. Я зажег лучину и стал светить, а Владимир почти в упор выстрелил Василию в голову. Так мы покончили с ним… — спокойно завершил свой рассказ фашистский наймит.

Труп вынесли наружу. Погода была морозная. Серебряные от лунного света деревья потрескивали. Убийцы быстро вырыли в снегу яму, закопали в нее труп и поскорее ушли обратно в землянку греться. Весной, когда растаяло, закопали труп в землю.

— С этого времени и питаться стали лучше, — добавил невозмутимо Терентий. — Ведь теперь запасы мы делили не на троих, а на двоих…

Такие же показания дал и Иванов-младший.

Но как подтвердить правильность их рассказа? Ведь никаких свидетелей нет. Кроме признания самих преступников, следствие ничем не располагало.

— Вы поедете со мной в лес, — сказал следователь отцу и сыну, — покажете место, где вы зарыли труп убитого вами Жаворонкова.

Их вывезли в лес.

— Вот здесь, — показал Терентий, — мы закопали Василия.

Несколько лопат одновременно вонзились в землю. Копали недолго. Вскоре на небольшой глубине были обнаружены череп и часть скелета. Экспертиза показала, что эти останки принадлежат человеку не старше двадцати — двадцати двух лет, и что они длительное время находились в земле. Во всяком случае не меньше двадцати лет.

Стояла весна. Лес был полон весеннего шума, птичьего гама и щебета. И как-то не верилось, что под его такими мирными, зелеными сводами могла разыграться страшная трагедия.

Теперь Софья Жаворонкова получила ответ на вопрос, где ее сын. Убит бандитами…

Признались Ивановы и в многочисленных кражах, которые они совершали в деревнях.

Следователь год за годом восстановил картину жизни «лесных людей». Она была до конца паразитической, эта жизнь, жизнь трутней, и поэтому полна преступлений, за которые отец и сын должны были теперь нести ответственность.

Суд, перед которым они предстали, определил им строгую меру наказания.

ЗАРЕВА НАД ДОМАМИ

В ночь на 24 октября 1967 года супругов Ивановых разбудил непонятный треск и шум, раздававшийся где-то поблизости. Первой соскочила с постели жена. Она бросила взгляд за окно и увидела пугающий розовый свет. Все было озарено этим мерцающим, неестественным светом — кусты, деревья. Отчетливо виднелся каждый листик, еще сохранившийся в эту пору на ветках.

— Витюша, пожар! — только и крикнула женщина.

Супруги метнулись к выходу — поздно! Там уже хозяйничал огонь. Пришлось выскакивать в окно. Одеться не успели. Все осталось в доме. В хлеву, над крышей которого мотались длинные и неряшливые космы пламени, громко мычали коровы, блеяли овцы, визжал что есть мочи поросенок. Виктор Иванович вбежал туда, пытался выгнать скот — не удалось. Животные жались к стенам, жалобно кричали, но не выходили — боялись огня.

Обжег Виктор Иванович руки, ноги да так ни с чем и выскочил на улицу. А к дому уже бежали соседи, односельчане. Кто тащил ведра с водой, кто — багры и длинные шесты. Жена Иванова металась возле горящего дома в одной сорочке. Огонь освещал ее голые плечи и всклокоченные волосы.