Чтение онлайн

— Ці не даводзілася вам адкладваць пачатую рэч, калі яна чамусьці не давалася? Ці вяртаецеся вы зноў да яе? Ці ёсць у вас «задзел» задумак? Ці ведаеце вы, заканчваючы адну рэч, якую будзеце пісаць наступную? Ці патрэбны вам паўзы паміж дзвюма кнігамі?

— Многія мае калегі — я не раз гэта чуў ад іх — лічаць, што паўзы паміж дзвюма кнігамі павінны быць як мага карацейшыя. Калісьці я таксама схільны быў так думаць, але потым гэтая мая думка перамянілася. Хоць адразу пераходзіць ад адной рэчы да другой здаецца лягчэй, так сказаць, дапамагае інерцыя пісьма, аднак, як мне цяпер думаецца, гэта фальшывая лёгкасць. Праца над кнігай — гэта не толькі праца над радком і фразай, а нешта больш важнае і цяжкое. Таму, не вынасіўшы належным чынам задуму, цяжка стварыць што-небудзь вартае, а для выношвання патрэбны час і думкі. Трэба рэч спраектаваць. Проза ж, як вядома, гэта архітэктура, а не майстэрства дэкаратара.

Але самае цяжкое для мяне — выбраць сярод многіх задум тую, над якой цяпер трэба працаваць. Не выпадкова Пушкін надаваў такое значэнне «форме плана». Галоўная ідэя твора, план вызначаюцца выбарам той ці іншай тэмы або ідэі. Гэты выбар павінен быць аптымальным у сэнсе задач і магчымасцей, і на яго часта ідзе значна больш часу, чым на напісанне твора. Задум у мяне, паўтараю, заўсёды дастаткова, але пры гэтым неабходна правільна суаднесці гэтыя задумы са сваімі магчымасцямі. (Да паняцця «магчымасці» я адношу не толькі здольнасці і вопыт, але і веданне матэрыялу, валоданне ім.) Іншы раз, прыступіўшы да работы, разумееш, што выбраная задума не па плячы, я з ёй не спраўлюся. Тады прыходзіцца рэч адкладваць. Часам, пасля таго як яна адляжыцца, узнікае новы погляд на тэму, новы да яе падыход, новае сюжэтнае рашэнне. Так адбылося, напрыклад, з аповесцю «Дажыць да світання», пачатай мною шэсць год назад, адкладзенай і дапісанай у 1972 годзе. Некаторыя ж задумы так і аказваюцца адкладзенымі назаўсёды. Асабліва тыя, што спазніліся са сваім з’яўленнем або не былі ажыццёўлены ў патрэбны для іх час.

— Ці становіцца з гадамі, з назапашаным вопытам асэнсаванне сваіх магчымасцей больш дакладным? I ці заўсёды гэта добра: можа, рызыка, адвага дапамагаюць іншы раз зрабіць тое, што здавалася немагчымым?

— Напэўна, так. Нявопытнасць, як і няведанне, не заўсёды дрэнна, часам асабліва ў пачатку творчага шляху, яны нямала садзейнічаюць таму, што аўтар бярэцца за рэчы, за якія ніколі б не ўзяўся, каб ведаў пэўна, што гэта такое. I здараецца, стварае штосьці ўдалае. I хто ведае, колькі твораў засталіся б ненапісанымі ў сталым узросце менавіта з-за асэнсавання іх аўтарамі сваіх асабістых магчымасцей, а таксама з-за нежадання рызыкаваць. Веданне тут перасцерагае аўтара ад самаўпэўненасці, але і падразае немалаважную ў любой справе здольнасць да рызыкі. Усім вядома, што ісці па пратаптанай сцежцы заўсёды прывабней для аўтара. Але не для літаратуры, вядома.

— І, нарэшце, апошняе пытанне: калі вы пішаце, ці думаеце вы пра свайго будучага чытача? Ці думкі пра чытача ўзнікаюць, калі рэч закончана?

— Я дрэнна сабе ўяўляю, што такое чытач наогул. Я ведаю чытачоў — маіх знаёмых, магу з пэўнай доляй упэўненасці прадбачыць рэакцыю кожнага з іх на які-небудзь мой пасаж. Але чытач наогул?.. Ён такі розны, духоўна-маральны дыяпазон яго такі ўсеабдымны, што ўлічыць яго інтарэсы або яго адносіны без ЭВМ я не ў стане. Калі, працуючы над творам, я думаю аб чымсьці пабочным, дык гэта хутчэй літаратура, жыццё, надзённыя патрэбы часу, грамадская атмасфера, не прымаць пад увагу якіх нельга. Урэшце, я заўсёды лічуся з магчымай рэакцыяй маіх знаёмых, людзей, чыёй думкай я прывык даражыць і ў чыю аб’ектыўнасць глыбока веру…

Всякое произведение настоящей литературы есть прежде всего свидетельство человеческого опыта, известное открытие истины, жизненных характеров, их взаимосвязей, зачастую постигнутых также в процессе трудного, обретенного дорогой ценой личного опыта автора. Конечно, как и во всяком искусстве, здесь важно мастерство, «умельство», посредством которого художник переплавляет свой жизненный материал, свой опыт в произведение «изящной словесности», но только обладание тем и другим дает ему возможность создать нечто стоящее внимания его читателей.

В смысле значительности жизненного опыта Геннадию Пациенко повезло с самого детства, прошедшего среди живописной природы северной Белоруссии и Смоленщины, — в местах, некогда страстно любимых И. Репиным, мечтавшим поселиться здесь навсегда. По всей видимости, именно годы детства, совпавшие с Великой войной нашего народа, дали будущему писателю главный, так необходимый в литературе заряд сердечного отношения к людям, который впоследствии стал определяющим в его литературном творчестве.

Позже воинская служба забросила Геннадия Пациенко на Дальний Восток, где он несколько лет служил танкистом, а потом «гражданские» пути-дороги привели его на западный рубеж страны в Гродно, где продолжительное время он работал токарем на одном из заводов города.

К этому времени относятся и первые литературные попытки Геннадия Пациенко, хотя во многом еще и несовершенные, но отмеченные несомненной печатью талантливости, а главное — вдумчивого отношения к жизни, зачастую ценимого в молодом авторе больше всего другого. Несколько из первых его рассказов были напечатаны в областной газете, счастливо открывшей ему первые возможности для публикации и ставшей для него первой школой литературного мастерства. Позже желание овладеть этим мастерством привело молодого автора в стены Литературного института им. А. М. Горького в Москве, по окончании которого он занимался журналистикой, сотрудничая в московских газетах, затем была аспирантура, напряженная практическая учеба у классиков и своих более опытных товарищей по перу и непосредственное литературное творчество, занятие прозой малой формы, которой он отдал немало лет своей жизни.

Итогом этой работы явились два сборника его рассказов — «Шуршание сена» и «Колесо на березе» — плод многолетних художественных поисков молодого прозаика. Эти небольшие книжки явились убедительным свидетельством прежде всего похвальной настойчивости автора отобразить в малом прозаическом жанре большой и многообразный мир во всей его яви и сложности.

«Высокий день» — третья книга молодого писателя. Многие рассказы ее убеждают, что Геннадий Пациенко обладает завидной способностью зорко всматриваться в характерные явления жизни и умело создавать выпуклые человеческие характеры. В его рассказах особенно хороша и самобытна природа, живописны ее постоянно меняющиеся состояния: от безмятежно-радостного до тревожно-драматического.

В прозе Геннадия Пациенко пленяет лиризм и живописание авторской речи, умная значительность, тонкость и богатство красок — качества, присущие лучшим произведениям современной молодой русской прозы.

Особое место в книге занимает повесть «Высокий день» — вещь самобытная и интересная по затронутым в ней проблемам. Повесть посвящена сложной и актуальной теме рабочего класса. Сам бывший рабочий — и в значительной мере в качестве такового пришедший в литературу, — Геннадий Пациенко знает жизнь своего класса не понаслышке, не в результате кратковременного «командировочного» ее изучения, а изнутри и глубоко, что позволяет ему писать о ее проблемах со знанием дела, не избегая действительных трудностей и сложностей как в организации производства, так и в характере человека на новом этапе общественного развития — в условиях научно-технической революции.

И еще — о чем бы ни писал Геннадий Пациенко и какие бы герои ни населяли его страницы, за ними всегда прочитывается недавнее прошлое нашего народа, его трудная последняя война. Ее горькое, но героическое дыхание дает себя знать и в небольших рассказах «Дым за деревней», «Медные гильзы», «Старая скрипка» и в большой повести, даже в том случае, когда автор непосредственно и не касается военного времени. Впрочем, это и понятно. Опаленное горечью военных переживаний детство писателя, его скорбная память обо всем пережитом накладывает незримую печать особой значительности на все лучшие страницы его прозы.

И, мне думается, это — прекрасно.

М. Кузнецов: Вряд ли кто-нибудь из нас тогда, в последние месяцы войны, предполагал, что и три десятка лет спустя она будет жить в каждом из нас и определять столь различные творческие судьбы.

Целая эпоха прожита после Победы. Столько событий, разительных перемен, но минувшая война не только не поблекла в воображении художников, а часто новые книги о фронтовом четырехлетии — самые активные участники современного литературного процесса… Только в самое последнее, время в разных журналах появилось немало самых разных — по жанру, по стилю — произведений. Вот примеры. Фронтовые дневники К. Симонова, своеобразный и интереснейший комментарий к его трилогии. Обжигающая сердце документальная повесть трех белорусских писателей А. Адамовича, Я. Брыля, В. Колесника «Я — из огненной деревни». Прекрасный роман В. Богомолова «В августе сорок четвертого»…