Чтение онлайн

«Бух-бу-бу-бух…» – загремели разрывы. Два снаряда разорвались на том берегу около шоссе, а два другие попали в реку вблизи от моста и высоко подняли столбы воды.

Австрийцы открыли огонь по мосту, так как они знали, что с наступлением темноты через мост нашим войскам будут подвозить продовольствие и боевые припасы. Не успели разорваться эти четыре снаряда, как снова блеснули углы и раздались громовые раскаты. На мгновение вверху послышался резкий шум, и вслед за ним несколько разрывов гулко огласили тихий вечерний воздух. Наша артиллерия не заставила себя долго ждать. Позади той деревни, через которую я только что проходил, быстро блеснули яркие вспышки, и четыре мощных удара один за другим раздались в ответ. В других местах фронта временами тоже мелькали вспышки, высоко отражаясь в небе, как далекие зарницы.

Началось обычное на Сане артиллерийское состязание, производившее ту самую несмолкаемую орудийную канонаду, которая, разносясь на многие десятки верст вокруг, приводила в ужас мирных жителей.

Я шел по шоссе, с замиранием сердца прислушиваясь к этой адской музыке, от которой стонала земля, и я сам себе казался таким маленьким и ничтожным. Нечто подобное, вероятно, должен чувствовать человек, очутившийся под колесами мчащегося грохочущего поезда.

На ровных полях, расстилавшихся по сторонам от шоссе, сквозь вечерние сумерки, посеребренные луной, можно было различить ряды мелких одиночных окопчиков – это следы наступления наших войск при переходе через Сан. В разных местах виднелись наспех сколоченные кресты из жердей. Около шоссе зияли черные широкие воронки от снарядов.

По мере того как я подходил к позиции, ружейные выстрелы австрийцев делались резче и благодаря эху слышались двойными «та-ку-ум… та-та-ку-кум-та-кум».

Теперь уже я мог расслышать и с нашей стороны ружейные выстрелы. Но они были глухие и шипящие, так как выстрел одновременно смешивался с шумом летящей пули: «Пуш-ш… пу-пуш-ш-пуш-пуш-ш». Ракеты быстро взвивались кверху в виде маленького тусклого огонька, а опускались на землю плавно в виде яркой звездочки. Местность далеко освещалась этим фосфорическим, зеленоватым светом.

Навстречу мне попадались возвращавшиеся с позиции походные кухни. Я остановил одну из них и спросил, какого батальона кухня.

– Четвертой роты первого батальона, ваше благородие, – бойко ответил мне солдат, с любопытством разглядывая меня.

– Ага, вот кстати, – улыбнулся я. – Я ваш новый командир. А скажи, братец мой, где находится командир батальона?

– Недалече, ваше благородие, пройдите по соше, и тут их землянка будет, аккурат насупротив креста…

– Спасибо. Ну, поезжай, смотри же, чтоб у меня пища хорошая была, – строго прибавил я.

– У нас завсегда, ваше благородие, пища самая, можно сказать, хорошая, – ответил солдатик, вероятно кашевар, и кухня поехала дальше.

Пройдя еще с полверсты, я действительно увидел большой деревянный крест, один из тех, которые так часто встречаются в Галиции. В этом месте шоссейная насыпь оказалась довольно высока, и в ней была вырыта на скорую руку землянка с маленьким окошечком и низенькой дверцей. Сквозь завешенное оконце прорывалась узенькая полоска света.

Я приоткрыл дверь и спросил разрешения войти.

– Входи! – раздался зычный, немного грубый голос.

Я вошел в землянку и, взяв под козырек, представился капитану Шмелеву.

– Очень приятно, – пробасил он. – Будем вместе бить австрийцев. Не угодно ли рюмочку коньяку? Да чего вы стоите? Садитесь, пожалуйста, у нас тут эти китайские церемонии ни к чему. У нас просто… Хоть и мало осталось нашего брата, но живем дружно… Ну, будем здоровы!.. – прибавил он, и мы чокнулись.

Капитана Шмелева я знал мало, так как во время похода он был в 3-м батальоне командиром 12-й роты, а я был в 1-м батальоне. От многих офицеров я слышал о нем хорошие отзывы. На службе он был строг и требователен, но вне службы он не признавал никаких чинов и со всеми офицерами был одинаково приветлив и дружен. В бою, как говорили, он был незаменим. В самые опасные минуты он сохранял присутствие духа и своим примером поддерживал бодрый дух у солдат, которые любили его и в то же время боялись. Но у него было два недостатка. Он очень любил выпить и затем ругался как сапожник. Про солдат я уже не говорю, но даже и офицеров он частенько под пьяную руку угощал матерным словечком. Однако никто никогда на него за это не обижался, так как знали его привычку ругаться. Наружность у капитана Шмелева была приблизительно такова: он был среднего роста, на красном от частых попоек лице с узенькими серыми глазками оттопыривались седые, пожелтевшие от табачного дыма усы, соприкасавшиеся с клиновидной, кое-как подстриженной, с сильной проседью бородкой, седые волосы на голове торчали коротеньким ежиком. Словом, и по наружному виду, и по своим внутренним качествам капитан Шмелев представлял собой тип настоящего старого армейского офицера.

Землянка, в которой жил капитан Шмелев, была маленькая. В ней едва могли поместиться три человека. Около одной стены стояла деревянная кровать с соломой вместо тюфяка. Маленький столик и стул, взятые, вероятно, из какой-нибудь ближайшей халупы, и деревянная скамейка составляли всю обстановку землянки.

На столе горела свеча, воткнутая в бутылку, и лежала телефонная трубка. Рядом с землянкой капитана Шмелева находилась землянка телефонистов и вестовых.

Капитан Шмелев рад был моему приходу, с одной стороны, потому что у него в батальоне будет теперь одним офицером больше, а с другой – потому что представлялся удобный случай выпить лишнюю рюмку коньяку.

– Сам не люблю этим делом заниматься, а вот в компании не прочь… – проговорил он, указывая жестом на опустевшую бутылку и глядя на меня посоловевшими глазами. – У вас в роте осталось всего человек восемьдесят солдат, но ребята все хорошие, – продолжал он. – Сегодня швабское отродье (австрийцы) лезли целый день как саранча, особенно на вашу роту, так как она прикрывает шоссе, но ничего, молодцы, отбились… И прапорщик ваш Муратов молодчина… Он недавно приехал только, но уже обстрелялся… Вы уже хотите идти? – проговорил он, заметив, что я взялся за фуражку. – Подождите, вас проведет вестовой, а то тут есть очень опасные места… – С этими словами капитан Шмелев встал со стула и, приоткрыв дверь, крикнул: – Сумочка! – На зов тотчас явился молодой рослый солдатик с небольшими светлыми усами и по виду очень расторопный. – Скажи вестовому четвертой роты, чтобы провел нового командира роты на позицию.

Простившись с капитаном Шмелевым, я вышел из землянки. Солдатская фигура с винтовкой в руках вытянулась при моем появлении.

– Это ты вестовой четвертой роты?

– Так точно, я.

– Ну, пойдем.

Я хотел было подняться по насыпи на шоссе, но в это время вестовой обратился ко мне со словами:

– Дозвольте вам доложить, ваше благородие, по соше нельзя итти, «он» очень бьет из пулемета.

Мы отошли от шоссе немного в сторону и пошли полем. Действительно, не прошло и несколько минут, как затрещал австрийский пулемет и пули завизжали вдоль шоссе.

При бледном свете молодого месяца смутно вырисовывались очертания разрушенной деревушки впереди, на окраине которой проходила наша позиция. То там, то сям чернели воронки от снарядов; валялись оборванные австрийские ранцы, консервные баночки и какие-то окровавленные, засохшие тряпки. Ружейные выстрелы довольно часто хлопали, казалось, совсем близко. Изредка около самого уха взвизгнет шальная пуля. Некоторые из них, пролетая в стороны, протяжно посвистывали: «Шс-с-и-у-у…» Другие, ударившись о землю, рикошетировали и звенели как струна. Я прислушивался к этим предательским нежным звукам, каждый из которых нес с собой смерть.

Вскоре мы подошли к разрушенной деревушке, которая была расположена в стороне от шоссе. Среди развалин сиротливо стояли деревья с осыпавшимися листьями. Не доходя до края деревни, обращенного в сторону противника, мы остановились, и вестовой проговорил:

– Здесь помещаются их благородие ротный командир.

– Хорошо, спасибо, можешь идти.

В тот же момент, вероятно, заслышав наш разговор, из ямы вылез человек в помятой серой солдатской шинели с погонами прапорщика. Молодое здоровое, почти юношеское лицо его сразу расположило меня к себе.