По следам слов
Шрифт:
Не удивлюсь, если профессор Харрис, подобно моему Мэпу, также не чужд стихотворству. Только поэт мог дать такой верный чувственный комментарий. Представьте: поэт и его друг (или подруга) философически обсуждают вопрос любви и ненависти, и вдруг голос Катулла хрипнет, и оба (оба! плюс читатель!) обнаруживают, что поэт – физически распят на кресте.
Итак, из одного абстрактно-философического тезиса у Мэтта перевелись (можно ли так сказать?) два конкретно-лирических выкрика души – зависимо от личности собеседника.
Вот разговор с другом, неопытным в любви:
Муци любовны. «Зело ли сластны?» – наивно взлопочешь.Аще затем я на крест триакосой возгвожден!А вот поддразнивания вертихвостки Лесбии:
Обичь и невисть. «Ах, что за поэзы!» – взлопочешь лукаво.Аще затем я на крест триакосой возгвожден.Но финал-то – одинаков. Для всех поэтов финал всегда одинаков, и не Лесбия тому виной. Никогда не могут поэты остановиться в любви, спускаясь в песенный Аид глубже и глубже, за тайным своим идеалом.
Вот еще пример – «Песнь отчаяния» почти позабытого ныне Неруды:
За марево над мертвой водой,За пределы сущего, за край желаний…О плоть, плоть женщины, которую я познал!В сей туманный час – кличу душу твою!Ты была вазой, приютившей бесконечную нежность,И бесконечное забвение надломило тебя…И на черном песке островов одиночества —Там, женщина любви, приняли меня твои руки.Эра голода и жажды – и ты была яблоком Рая.Эра похорон и руин – и ты была Даром.Ах, женщина, как могла ты вынести меня —В лоне души твоей и на кресте твоих рук!Я желал тебя ужасно, мановенно,Беспорядочно, ослепленно, рвал построма…Кладбище поцелуев, твои могилы еще тлеют,Жжет глаз пираканты исклеванный грозд…О, искусные уста, несытые лобзаньями члены,Изблиставшиеся зубы, заплетенные в косы тела.О, дикое фанданго мольбы и страсти,Столкнувшее и разбившее нас…Ты – нежность, стрекозою вспорхнувшая над мертвой волной,И слово, рвущееся с губ.У женщины мало шансов выжить в этом Аду. Остается либо насмеяться над поэтом, как Лесбия, либо полностью раствориться в нем, как Эвридика.
Целительница ночь
И после песни отчаяния что более остается поэту? Уход в себя, уход в потустороннесть… где живы идеалы и мечты – вослед Поэзии.
Вспомним «Оду соловью» Китса. Говорит сам поэт:
Though the dull brain perplexes and retards:Already with thee! tender is the night,And haply the Queen-Moon is on her throne,Cluster’d around by all her starry FaysBut here there is no light…Мне очень-очень-очень нравится перевод Евгения Витковского, но именно как поэтическое произведение. Но к переводу – у меня (или Мэтта) есть ряд «буквовъедливых» вопросов:
1) Ките явно говорит: «Хоть притупленный разум сбивается и медлит». Как отсюда вышло «Сорвав земного разума вериги» – непонятно. Лирический герой Китса не революционер, и никуда не рвется в гордом порыве, а – попросту не от мира сего.
2) Это становится совершенно понятным, если проанализировать «Tender is the night» (Фицджеральд не зря выбрал сии слова заголовком своего романа). Во многих и многих переводах «Оды соловья» мы действительно читаем «как ночь нежна» или прочие вариации. У Евгения Витковского, к счастью, этот момент хотя бы просто пропущен: просто «кругом царит прохлада». Между тем здесь tender это не просто красивое слово, а несущая конструкция. Tender в данном контексте значит «сиделка» или «целительница». Согласитесь – это совершенно другой смысл!
3) Также непонятно, почему «Луна торжественно взирает с трона», если в оригинале употреблено haply (случайно). Противоречие с тем, что на самом деле сказал Ките, только усиливается. Мы получаем горячащегося поэта, вышедшего поздним вечером подышать в сад, вместо глубокого ментального конфликта между разумом (реальной жизнью) и поэтическим бытием.
Как должно было бы быть? Возможно, так:
Покуда смутен разум вялый – яУже с тобой! Нежна сиделка Ночь:Пусть месяц-временщик на тучном тронеВнимает лести светозарных фей, —Но мрак не превозмочь.Более легкую форму того же помешательства (хотя судим мы, конечно, только по внешним признакам болезни – стихам) можно наблюдать и у Рильке. Особенность Рильке та, что многие стихи написаны им от женского лица. В романе моем потому поклонницей и переводчицей Рильке является героиня. Какое иначе имя могла бы она носить, кроме имени Евы?
Стихотворение «Die Liebende» («Любящая») хорошо иллюстрирует, как Рильке воображал себе идеальную женскую любовь – и свою (поэтическую) роль в этом превращении. Вот последняя строфа:
Aber jetzt in den Fr"uhlingswochenhat mich etwas langsam abgebrochenvon dem unbewussten dunkeln Jahr.Etwas hat mein armes warmes Lebenirgendeinem in die Hand gegeben,der nicht weiss was ich noch gestern war.Что не может не поражать каждый раз при чтении Рильке – удивительная легкость его немецких слогов. Никаких проблем с переложением! И Ева, попав в эту нежную словесную сеть, уже не могла прерваться, предлагая (сама себе) новые и новые варианты самопожертвования-перевода:
А теперь весенние неделижизнь мою перелучить сумели,кончена бездушная пора.Откликаюсь я тебе беспечно, только ты не ведаешь (конечно!),чем же я была еще вчера.Или:
И любви пробившаяся силабудто годы напрочь отломила,будто бы от темного ствола…Разметелив старой жизни путыи привив все светлые минутымальчику, не знающему зла…Разумеется, на самом деле Рильке окружала вся та же жизнь, что и всех нас. И все, что остается в этом случае поэту – сделать Поэму из любой неважной с житейской точки зрения интрижки или даже мечты об интрижке (никто из-за этого не стрелялся, никто ни с кем не сбежал, никто даже не сошел с ума по-настоящему – с точки зрения докторов). Так было у Пушкина с Керн. Так было у Рильке с Катариной Киппенберг, женой его издателя. Интрижки – с точки зрения обывателя. Но какие стихи! Какая сила мечты!
Стихотворение «Friihling» («Весна»), посвященное Катарине, приводится ниже в прекрасном переводе Вячеслава Куприянова с одной лишь поправкой. В немецком, как известно, все имена существительные пишутся с заглавной буквы. Поэтому у Рильке написано Garten (Сад). Поэтому ниже я оставил Сад с большой буквы – понятно почему:
Видно, виновата дымка эта,мы вошли в весеннее томленье,как в игру неясной тени с теньюна тропе в Саду, в наплыве света.Тени причащают к Саду нас,тени листьев лечат от испугапред преображеньем, и сейчасмы уже не узнаем друг друга.Ах, опять эта ночь мечты! Соединение с Любящей и уход в Сад.
В конце жизни, увлекшись французским, Рильке написал целый сборник «Vergers» – «Сады». И вот последняя мечта, последнее пожелание поэта («Се soir mon coeur fait chanter…») – последнее отслоение от действительности:
По струнам сердце рвется,переломив мотив…Но музыки щепотцавзойдет до горних нив:Могу ли я отседнене быть – и в оный Садкасанием Господним,безгласный, восприят?