Чтение онлайн

— Метрическая выписка у вас с собой? — покончив с анкетой, спросила женщина.

На лбу Ивана выступили капельки пота: он должен был показать метрики, в которых числился поддельный 1913-й год. Вот сейчас все откроется! Красный от стыда, он достал из кармана бумажку и подал ее.

Но женщина даже не заглянула в нее, вместе с анкетой положила в папку.

— Вот и все! — объявила она. — Вы зачислены в слесарную группу. Завтра на работу. — И назвала его табельный номерок.

Он выкатился из канцелярии и запрыгал от радости. Но тут же, остановившись, задумался: «Как же теперь быть? В анкете одно, в метриках другое. Рано или поздно это откроется. А что будет тогда? Ее, наверное, снимут с работы, а меня с позором выгонят. Почему я не рассказал все?..» Светило яркое летнее солнце, стояла жара. От трех надетых рубашек Иван взмок, сапоги жали. Он прошел несколько шагов и решительно повернул обратно. Мысль, что из-за него пострадает добрая женщина, не давала покоя. «Расскажу все, а там будь что будет». Он ускорил шаги, снова подошел к зданию, проскользнул в проходную, открыл дверь канцелярии. Женщина в очках удивленно подняла голову. Чувствуя себя нескладным, Иван мялся у порога, переступая с ноги на ногу.

— Я несовершеннолетний, — наконец сказал он.

Она недоуменно смотрела в его измученные глаза.

— Ну и что?

— Несовершеннолетних не принимаете, а меня зачислили…

— Так что же вы, против?

— Что вы!.. Боюсь, вам попадет за это. — Он совсем смутился.

— Скажите, пожалуйста, какой рыцарь! Ради этого и вернулись?

Он молчал.

— Сколько же вам лет?

— Шестнадцать…

— Тогда все в порядке.

Он ничего не понимал.

— Ах, вот что! — догадалась она. — Вы думаете, что мы принимаем только взрослых. Нет! — она засмеялась. — У нас теперь есть другое распоряжение — принимать подростков, достигших шестнадцати лет. Количество выпускников приказано увеличить в два раза, стране нужны кадры. Школа будет работать в две смены, понятно?

— Ага, — он широко раскрыл рот.

Она оживилась и стала еще добрее, за оправой роговых очков поблескивали ее карие глаза.

— А ты, значит, думал, что я ошиблась, и переживал, — сказала она, по-матерински обращаясь к нему на «ты».

— Угу…

— Ты из деревни?

Он кивнул.

— В Москве-то с кем — один?

— Один.

— Трудно?

— Так себе…

Она спрашивала, он отвечал. Разговаривая с ней, он все время думал о метриках, что они поддельные, а она не знает об этом. «Как бы ей сказать?» — вертелось в голове, а женщина все задавала вопросы. Наконец он выбрал момент и попросил, чтобы она достала его документы.

— Зачем это еще? — Она строго посмотрела на него.

— Они фальшивые, — выдавил он.

— Фальшивые? Что же вы — под другой фамилией? — опять перешла на «вы» женщина.

— Я год рождения подделал, — признался он.

— Вот в чем дело! Разве можно так? За это же судят.

— А что мне было делать? — Он запнулся. — Вы уж отдайте, пожалуйста, я напишу в деревню, пришлют новые.

Она молча встала, подошла к полке и, взяв папку, вернулась к столу. Увидев поддельную тройку, укоризненно покачала головой.

— Больше не будете?

— Что вы! — Он отчаянно замахал руками.

Женщина взяла ручку, обмакнула перо в чернильницу и вместо тройки вывела крупную цифру пять.

— Ну теперь, кажется, все.

— Большое вам спасибо, — растроганно проговорил он…

Слесарная группа, куда, не помня себя от радости, примчался Иван на следующий день, состояла из взрослых мужчин. Тут были бывшие башмачники, извозчики, огородники, частные мелкие торговцы, профессии которых теряли свое значение. Тут были крестьяне из Ярославля и Калуги, Владимира и Рязани, окающие и акающие, со своими областными словечками и привычками. Ивана поставили за верстак с большими кузнечными тисками.

— Будем учиться рубить железо, — сказал мастер, тощий седоусый старичок.

Он показал, как надо держать зубило и молоток. Для наглядности сам встал к тискам, молодцевато приосанился и минут десять кряду показывал, что и как надо делать. Потом отбросил молоток и зубило.

— Теперича попробуйте сами.

Десятки молотков одновременно взметнулись кверху. Поднялся стук и звон. Слева от Ивана стоял высокий мужчина с длинными, как слеги, руками. При ударах щеки его дергались, а брови поднимались. С другой стороны трудился в поте лица парень, ранее уже работавший молотобойцем. Этот бил метко и сильно, и при каждом ударе зубило у него так и вгрызалось в железо. Самое главное для Ивана было не отстать от них. Поджав губы, он торопился и старался бить по возможности сильнее. Но при всей старательности после двух-трех ударов обязательно попадал по руке. Однако он не чувствовал боли — ему важно было успеть.

Первой сделанной им вещью был слесарный молоток. Потом он изготовил плоскогубцы, угольник, ножовочный станок. Ему присвоили разряд, он стал слесарем.

Теперь каждое утро в толпе рабочих он шел на завод и в проходной с достоинством развертывал пропуск. Первое задание, потом первая получка — радости не было границ…

Все это Иван вспоминал с улыбкой, как люди вспоминают самое приятное в цепи приятных событий жизни.

Он встал с дивана, потянулся. Картины прошлого наводили на раздумья. Припомнилось время, когда мало было отечественного оборудования и инструмента, в основном только импортное. В памяти всплывали миниатюрные с мехами, как у гармоники, немецкие шлифовальные станки «юнги», массивные английские станки «черчили». Чувствовалась нехватка инженеров, техников. Советская промышленность только еще набирала силы. Иван изготовлял первые в стране штангены, микрометры, потом постигал тайны изготовления станков, приборов. Когда многое было освоено и сделано, началась война.

Иван снова опустился на диван, закрыл глаза. Перед ним предстала затемненная Москва, бомбежки. В полутемном цехе над станками, скупо освещая обрабатываемые детали, горели маленькие лампочки. Люди работали самоотверженно. Враг приближался к столице. Завод остановился, началась эвакуация. Станки ставили на железные листы и прямо из цехов тащили по снегу к железнодорожной платформе, грузили в вагоны. Работали днем и ночью. Последний эшелон уходил пятого декабря, а на седьмое Ивану была прислана повестка в военкомат. С самого начала войны, сколько ни подавал заявлений, его не отпускали ни в армию, ни в ополчение. Теперь у него открылась возможность попасть на фронт. Как начальник ни уговаривал Ивана, ни приказывал ему, он с эшелоном, отправлявшимся в тыл, не поехал. Теперь его уже ничто не могло задержать. Уехавший завод ликвидировал все брони на людей, которые по каким-то причинам оставались в Москве. Иван насушил сухарей, собрал рюкзак и в назначенный час явился в военкомат. Там было людно, надымлено, но тихо. Он подал документы в окошко. Их взяли, потом через несколько минут вернули обратно. Иван ничего не понимал: ему снова продлили бронь. «Как же так? — вскричал он. — Завод-то уехал, зачем мне бронь?» Кто-то сзади положил руку на его плечо. Он оглянулся и увидел одного из старейших начальников цеха с их завода.

— Ты вчера ночью слышал, как бабахали пушки? — тот загадочно улыбнулся.

— Слышал, — с наивным простодушием отвечал Иван.

— Так знай: наши пошли в наступление, погнали фашистов. Есть решение партии восстановить завод.

Иван не поверил: в печати об этом ничего не сообщалось. Два дня назад газеты писали: «ни шагу назад», «стоять на смерть». Два дня как эвакуировался завод, и вдруг сразу — погнали врага, завод восстанавливать. Как-то не укладывалось все это в голове. Но начальник цеха уже тащил его за собой: «Ждет срочная работа».

Завод стоял безжизненный. К проходной и к дверям цехов намело сугробы. В неотапливаемых цехах от мороза лопнули водопроводные трубы. И хоть шаром покати: ни станков, ни людей, ни металла. На следующий день приехал секретарь райкома. С трудом собрал человек двадцать каким-то чудом оставшихся рабочих и повел долгий деловой разговор. Было решено немедленно приступать к работе.

Будто наяву, Иван снова увидел холодные, пустые цехи. Стены и окна сплошь покрыты лохматым инеем. Женщины в телогрейках, рукавицах. Головы закутаны толстыми шалями — видны только нос и глаза. Мальчики-подростки в отцовских сапогах и шапках. Ивана назначили мастером. Надо было восстанавливать завод, подростков и женщин обучать ремеслу, выполнять задания фронта.

Женщины, прежде не работавшие на производстве, боялись подходить к станкам, у них дрожали руки, они путали суппортные ручки. Иван терпеливо ходил от одной к другой, объяснял, показывал, подбадривал.

А война сурово напоминала о себе. С фронта приходили похоронные. В цехе часто раздавались крики и плач. Горе захватывало все новые семьи. Однажды Иван пришел в цех и увидел страшную картину: станки стояли, женщины, собравшись в кучу, так плакали, что казалось ничто их не может остановить. Иван побледнел. Утешать, уговаривать было бесполезно и, как он считал, бестактно: сам-то он находился на брони. Не зная, что предпринять, он выбежал во двор.