Чтение онлайн

— Жизнь — не простая штука, — оправдывался он. — Иногда человек делает то, чего бы не хотел, и винить его в этом нельзя. Обстоятельства… Ситуации… В них плаваешь, как рыба в сетях: пока не вытащат на берег, не почувствуешь, что пойман… Выпьем, что ли?

— Ну что ж, выпьем, — равнодушно сказала Наташа. — Все равно…

— Что «все равно»? — опять насторожился он.

— Все…

— О, милая, ты в отчаянии, пропадешь так.

— А может, уже пропала…

— Для кого?

— Для себя, Страхов, пропала. Столько лет, а ни семьи, ни мужа.

— И только? Пустяки… Не поздно, все еще впереди.

Пуская кольца дыма, он говорил серьезно. И эта его серьезность в какой-то мере подкупала Наташу.

«Обстоятельства… Ситуации… Как рыба в сетях». Вот именно, она сама была, как рыба в сетях, не чувствовала, что поймана. Она хотела поставить стопку, но Страхов схватил ее за руку:

— Сначала выпей.

— Повелеваешь? — усмехнулась она и махнула рукой: — Ну ладно, за твое счастье!

— За наше, Натка, — поправил он, улыбаясь.

Она смотрела на его красивое лицо, на тонкие черные усики.

— А ты, Страхов, не постарел, в тебя еще можно влюбиться.

Он и сам это хорошо знал. С женщинами неудач у него не было. Жгучий брюнет, он притягивал их, как магнит. Он не отворачивался от них, жил в свое удовольствие.

— Влюбиться? А что же мешает? — игриво сказал он.

— Возраст, Страхов, — не восемнадцать лет. Семья у тебя, вероятно, дети… Право, не знаю, зачем пришел? Нашел бы свеженькую, тебе это легко. А я старуха, не до любовных утех.

— Семья… была бы она… — Его глаза забегали. — Конечно, я не святой, думаю, и ты не святая… С твоей красотой тоже, видно, кое-что повидала. Одного поля мы ягода, Натка. Разве не так?

Она чувствовала в его словах какую-то правду, но противилась этому сравнению.

— Во всяком случае, я не изменяла, — помолчав, сказала она, — не пропадала где-то, не шлялась.

— Значит, изменяли тебе.

— И ты первый, Страхов.

— Но не последний, — самоуверенно сказал он. — И, вообще, к чему эти разговоры? Бросим все это. Если хочешь знать, я не женился второй раз потому, что всегда помнил: у меня есть ты. Но вернуться к тебе не мог — обстоятельства…

— Куча детей?

— Не говори глупостей! — возмутился он. — Во-первых, я был за тридевять земель. Почему не писал? Нельзя было. Попал в окружение, находился в плену. Бежал. Скрывался от немцев у одной женщины. Ну жил с ней… Иначе нельзя было. Пришли наши. Пока проверяли да устанавливали, прошло немалое время — десять лет. В пятьдесят пятом году реабилитировали. Вышел оттуда гол как сокол. В таком виде постеснялся к тебе ехать. Устроился в областном городе на работу. Руководил ансамблем песни и пляски. Поднялся на ноги, вернулся к тебе. Вот и все.

Когда он говорил, она следила за выражением его лица, глаз — все выходило у него естественно.

— Не верится что-то, Страхов, — Наташа покачала головой. — Во время войны я сверялась о тебе, сказали, что ты пропал без вести. Через несколько лет снова поинтересовалась, сообщили, что ты жив и здоров, демобилизовался. А говоришь — осудили. Зачем же клеветать на себя, зачем валить на обстоятельства?

— Тебя неправильно информировали. — Он поднялся со стула и начал нервно ходить по комнате.

Действительно, он был в плену, бежал, скрывался от немцев у молодой женщины. Когда город был освобожден, его направили в тыл. После окончания войны демобилизовался и вернулся к той женщине, у которой жил во время оккупации. Устроился руководителем ансамбля песни и пляски. Увлекался молодыми танцовщицами и певицами. За аморальное поведение был отстранен от работы. Женщина с ним разошлась. Ему ничего не оставалось делать, как снова прикатить в Москву.

— Знаешь, Натка, — он подошел к ней, положил руку на плечо, прочувствованно произнес: — Не стану тебя убеждать, но то, что сказал, действительно так…

— Странно… — она отклонилась от него. — Там, где я сверялась, или говорят правду, или вообще ничего не говорят.

— Но бывают исключения, — быстро нашелся он и, видя, что разговор ни к чему не приведет, постарался замять его. — Бросим все это, я очень истосковался по тебе. — Он взял стул, сел с нею рядом. Вдруг обхватил ее за талию, прижал к себе. Она поднялась, поднялся и он. — Ты чертовски хороша, Натка, — и, прежде чем она успела его отстранить, снова привлек ее к себе.

На какое-то мгновение она почувствовала, что не в силах противиться. Потом опомнилась, выпрямилась, как пружина. Лицо ее горело, глаза светились. Он застыл, пораженный ее красотой.

— Натка, я не думал, что ты такая. — Он с изумлением смотрел на нее.

Но она уже пришла в себя. Будто с ней ничего и не происходило. Только глубокие, немного раскосые оливковые глаза говорили о ее женской силе, которая притягивала к ней не только Страхова, но и Колесова, и Ивана, который существовал, жил в ее сердце. Когда Страхов снова приблизился к ней, она отпрянула:

— Отойди! Не трогай!..

Он понял, что настаивать не только бессмысленно, но, пожалуй, и опасно.

— Ну что ж, насилу мил не будешь, — криво усмехнулся он. — А жаль… Я все-таки муж.

— А где это записано? На воде вилами? — Она с ненавистью смотрела на него. — Сам был против загса, тянул время, пока не мобилизовали на фронт. Теперь я не верю ни одному твоему слову.

— Ладно, Натка, — лицо его стало жалостливым, — я виноват… Каюсь… Во всем каюсь. Если можешь, прости. Теперь жизни без тебя нет… Право, не знаю, как быть. — Он умоляюще смотрел на нее. — Ты одна, и я один, почему бы нам не жить вместе? — Он помолчал. — А сейчас, вероятно, мне надо уйти. Если разрешишь, зайду, — сказал он, застегиваясь на все пуговицы. Помедлил еще, повернулся и ушел.

Наташа знала, что Страхов теперь от нее не отстанет.

Обычно, придя в лабораторию, Прутиков немедля надевал халат, садился за свой стол и просматривал записи, сделанные лаборанткой, или отправлялся в вегетационный домик, где под стеклянной крышей росли подопытные растения. Он заходил туда каждое утро. Останавливался на пороге и, скрестив на груди руки, разглядывал своих подопечных, улыбался и удовлетворенно хмыкал. В зависимости от задачи опыта одни растения были низкорослые, другие вымахивали под самую крышу. Прутиков подходил к каждому, внимательно осматривал, трогал руками, порой приговаривал: «То-то и оно, сил не хватает». Он склонялся над чахленьким растеньицем, которое держал на голоде, и утешал, как больного человека: «Ничего не поделаешь, извини, наука требует». Подходил к самому мощному зеленому великану: «А ты молодец!»