Чтение онлайн

Момо еще не знал, что заполучил во время этого злосчастного обеда неожиданного союзника. Точнее, союзницу. Лиз Онфлёр возмутилась, открыв в своей дочери столь ловкого манипулятора, и окончательно решила встать на сторону зятя.

— Софи, я купил в супермаркете такой чудесный кусочек баранины! На полчаса в разогретую духовку, добавив несколько веточек розмарина, — и пожалуйста, пальчики оближешь! Для тебя, кстати, есть рубленый бифштекс из конины с горчичным соусом, по-моему, ты не очень-то любишь баранину. Это наш взнос в ужин. Бери, бери! Я подумал, что у тебя слишком мало времени, чтобы еще и к мяснику заходить, — надо же закончить к Рождеству две новые коллекции, эскизы-то еще не готовы, да?

«Ох, Юго — просто чудо из чудес!» — в тридцатый раз за день улыбнулась про себя хозяйка дома. Она взяла пакет с мясом и потянулась поцеловать Ариану, которая стояла в двух шагах позади мужа. Было так приятно видеть подругу хоть немного успокоившейся после того дурацкого телефонного звонка, когда она заявила, что у нее нет времени на обед. Правду сказать, отлично Пьер придумал — экспромтом собраться всем четверым.

Но получилось все как-то тяжеловато и странно. Пьер и Ариана явно нервничали и как будто прятали друг от друга глаза. Когда Юго и Софи относили на кухню посуду, они услышали, как те перешептываются. Дальше начался более чем странный разговор о работе Пьера — о том, как ему приятно находиться среди людей с мускулами и яйцами, как помогает жить царящее как в спорте, так и у журналистов истинное братство, возможное только среди мужчин… Надо же, подумала Софи, а раньше ему никогда не нравилась спортивная журналистика, которая-де заставляет его «писать про кретинов и для кретинов, а потому по-кретински»… Ариана перехватила слово и стала распространяться об американском исследовании уровня тестостерона, который, если верить штатовцам (а почему же им не верить?), резко снижается, если мужчина не противостоит профессиональным стрессам. Юго пришел в восторг от услышанного и воскликнул: «Удивительно! Я-то ведь только и делаю, что противостою, — то детям, то ремонтникам, то клиенткам! Мой уровень тестостерона должен превысить африканские долги!» Пьер резко оборвал восторги друга, вспомнив о том, как часто в наши дни мужчины уходят с работы, насколько они не способны служить надежной опорой подрастающему поколению… в общем, высыпал целый ворох избитых клише, на каждое из которых Ариана отвечалакивком — да уж, да, так. Юго, предполагавший, вероятно, что речь о людях не его породы, смеялся, прикрывая ладонью рот, — появилась у него недавно такая привычка.

Внимая слаженному дуэту Арианы и Пьера, Софи прокручивала в памяти сцену из «Книги джунглей» — как слоны шли, шли, шли, тупо и тяжело ступая по земле, уши по ветру, хобот вперед… Ее это взбесило, и она потащила подругу на кухню — вроде пора подавать кофе.

— В какие игры вы с Пьером играете? Хотите уронить Юго в собственных глазах, что ли?

Ариана очень спокойно ответила:

— Проснись, Софи. Проснись и подумай. Что бы ты сказала, если бы твой муж, а не мой проводил полночи за шитьем модели специальной сумочки для мужчин — их, дескать, не выпускает ни одна фирма? Что бы ты сказала в ответ на заявление: я подумываю об инъекциях ботокса. Дальше цитирую точно: «Необходимо разгладить мои морщинки и сделать все, чтобы я выглядел не таким усталым». Что бы ты сказала, если бы он на четыре часа надулся только из-за того, что ты забыла его поздравить с годовщиной вашего первого поцелуя?

Софи улыбнулась:

— Ну а если ему от этого лучше, а, Ариана?

— Ему-то лучше, зато у меня уже терпение лопнуло! Но на меня наплевать, да? Это черт знает что, Софи, я не такая, как ты или моя матушка, я вовсе не святая и никогда не была святой, но теперь еще, представь себе, я смотрю на вещи по-мужски! Я выходила замуж за мужчину, надежного, сильного мужчину, а не за маникюршу, черт, черт, черт, глаза бы мои не видели! У меня такое чувство, словно мне подсунули не тот товар, и уверена, если бы Юго был в нормальном своем состоянии, то увидел бы, что его прелестная женушка превратилась в Жан-Клода Ван Дамма в кружевном лифчике. Юго тоже влип. Ладно, я согласна, махнуться жизнями была моя идея, но я, прости за невольный каламбур, промахнулась. Да, промахнулась и честно это признаю, но признаю одновременно, что необходимо дать задний ход. Господи, почему две женщины, которых я люблю больше всех на свете, совсем перестали меня понимать! О-о-о черт, черт, черт!

А вот и Лиз Онфлёр — легка на помине — выходит на сцену. Прямо из Венсенского леса, куда они с Момо ездили слушать «Реквием» Моцарта на открытом воздухе. «Реквием» был выбран не случайно: видимо, в связи со своей профессиональной деятельностью судебный исполнитель всему в музыке предпочитал реквиемы — как произведения, призванные облечь печальную весть в утешительно-пышные одежды. Форе, Верди, Моцарт — он знал наизусть все погребальные мессы. И самые удачные аресты имущества были им наложены именно тогда, когда он, смягчая собственное сердце дивной мелодией, насвистывал «Dies Irae» («Гнев Божий»). Но сейчас господин Кантюи больше всего напоминал враждебно ощетинившегося ежика. Колючки торчали во все стороны.

Лиз попыталась все-таки нащупать тему для разговора и спросила, знает ли Момо, что Моцарт, скорее всего, успел написать только половину своего реквиема, а закончил его Зюсмайер [52] уже после смерти великого композитора. Момо, которому на этот счет ничего не было известно, ответил: как же, мол, не знать, кто, мол, этого не знает, живя в своей дыре, он слушал детекторный приемник, Аллах акбар, Франция, страна несравненного великодушия, никогда, мол, не скупилась на попытки цивилизовать дикарей! Ладно, будет об этом, просто у него отвратительное настроение… Этим он не отговорился: заинтригованная Лиз хотела знать больше.

— Момо, вас довел до такого состояния провал «эксперимента Марсиак»? Не понимаю… С моей стороны беспокойство естественно, это же моя семья в опасности, а вы-то что теряете, если даже у Арианы и Юго все разладится?

Судебный исполнитель стал как вкопанный и принялся внимательно разглядывать спутницу. Открытая маечка с эскимосским орнаментом, сплетенная в технике макраме из оленьей шерсти, явно ей идет. Очень даже идет. Лиз красива и спокойна — полненькая, желанная, заранее потерянная для него… А, собственно, чем он рискует, если скажет ей наконец правду?

Он взял Лиз за руку и повел к ближайшему кафе. И там выложил все. Рассказал о тупике, в котором оказался. Рассказал о загубленной по собственной вине личной жизни, о профессиональной карьере без всеобщего признания и без перспектив. Кто он? Да никто, ни рыба ни мясо, — обычная история иммигранта, не преуспевшего, но и не абсолютного неудачника. Мелкая африканская сошка, возомнившая о себе и заслужившая то, что имеет. Когда Ариана и Юго пустились в свое странное плавание, он подумал, что вот здесь-то и возьмет реванш. Но полгода миновало, и Момо снова настигла реальность: жизнь — это просто огромный ярмарочный балаган, и нельзя выходить из назначенной тебе роли, а люди — всего лишь гвоздики, по которым бьют молотком, чтобы шляпками обозначить нужные точки. Он затеял игру — и проиграл. Теперь ему следует вернуться в свою берлогу — залечивать раны. Со временем все стало ясно: он замахнулся на слишком великое. Переусердствовал. Хотя… Хотя он убежден, что обмен жизнями — совсем неплохая идея. А провалился он — как тренер, как наставник. Он выдвигал слишком жесткие требования, он непрестанно множил задачи, он каждый месяц все выше задирал планку, вот и добился только лишь нервного срыва у игроков, более ничего. Он вообразил себя Эме Жаке [53] на уровне семьи, а кто он на самом деле? Никто! Именно что мелкая сошка. Вот и все. Ничего другого не остается, как заняться снова своими повседневными делами, вернуться в свою жизнь, унылую, как арест имущества у безработного, который и без того по уши в долгах…

Только такая святая женщина, как Лиз Онфлёр, только такая святая от атеизма могла вынести жалостную исповедь злого гения ее детей. Мало того — обнаружив, что с первого дня он манипулировал ими, как Ариана решила манипулировать только сейчас, Лиз смогла не впасть в праведный гнев, а найти для судебного исполнителя больше оправданий, чем для собственной дочери.

Помолчав, она заговорила без всякой озлобленности:

— Вы слишком к себе суровы, Момо! Ариана и Юго сами решили обсудить это дело с вами, они сами вас позвали. Проблема в том, что ваш взгляд на семейные проблемы представляется мне чересчур… радикальным, что ли… Помните день, когда я сказала вам, что вы потеряли свой магрибский идентитет? Я тогда ошиблась! На самом деле ваше происхождение, вроде бы не наложившее на вас отпечатка, взяло да и проявилось в тренерской деятельности, и то, что вы отвергли, вернулось к вам — как бумеранг. Пока вы были ребенком, в поле вашего зрения постоянно находилась модель отношений между полами… как бы это сказать?.. несколько фундаменталистская… И вы сразу же попытались вылепить из моего зятя не просто женщину, а женщину на старый мусульманский лад, приговоренную оставаться только на кухне или с детьми. А моя дочь стала авторитарным главой семьи, вроде несговорчивого и неуживчивого торговца верблюдами. Сбой произошел не на технологическом, а на культурном уровне. Вы, как хранитель определенной культурной традиции, ничего иного просто и не могли бы сделать.

Момо тяжело вздохнул. Наверное, Лиз права. Идея усадить Юго за пяльцы и увлечь вышиванием крестиком — это уже слишком. Точно так же, как запрет, наложенный на Ариану. Почему бы ей действительно не убирать время от времени посуду со стола? Французские мужья из коренного населения всегда относят на кухню свою тарелку, прежде чем усядутся перед телевизором, и совесть их спокойна. Ужасно, ужасно сознавать, что ты настолько перегнул палку! Но что теперь-то делать?

— Возможно, выход есть! — вдруг воскликнула Лиз. — В конце концов, у нас одна цель, Момо: вам хочется довести эксперимент до победного конца, а мне… мне надо попросту, чтобы все успокоилось, я хочу избежать семейного кровопролития. Зная дочь, я отлично понимаю, что от нее уступок не дождешься и она станет отравлять жизнь мужу, пока тот не отдаст назад ее дом, ее детей и ее образ жизни с неполным рабочим днем. Единственно верное решение, на мой взгляд, — поговорить с единственным разумным человеком в семье. С женой. То есть с Юго. Если ему объяснить, что существует заговор «клана семерых», по приговору которого и приходится выносить все эти унижения, он, как женщина ответственная, — а ответственная женщина всегда хочет спасти свою семью, — возможно, сразу же даст задний ход. На самом деле любая женщина считает своим долгом спасение семьи, пары. Если бы я так рано не осталась вдовой, сама бы, наверное, отдала этому всю свою энергию.

Момо подумал, что его бывшая жена тоже пыталась спасти свою семью, но делала это тихо, совсем-совсем тихонько, на цыпочках, чтобы не разбудить любовника. Но он понял, что Лиз права. Еще одна неплохая идея — обратиться за помощью к Софи. Они ей позвонят завтра же.

Ариана сверилась со списком. В нем осталось только одно имя, Жан-Батист Вриньо. Она сразу же вспомнила его мамашу: типичная дамочка из Везине, энергичная блондинка, повязывавшая голову на манер Девы Марии голубым платочком, благонамеренная до исступления. Любимым занятием блондинки было устраивать в дни рождения детей игры в церкви: кто найдет Иисуса Христа — получит десять баллов, кого-то из евангелистов — пять баллов, за каждого из остальных апостолов — по два балла. Эктор, который упорствовал в намерении отыскать «чипсы», имея в виду запасы не освященных облаток, возвращался с этих дней рождения с утешительным призом, как правило, одним и тем же — портретом Папы. Мари-Шарлотт Вриньо, урожденная Фланшар дю Пелаж, компенсировала свою не слишком христианскую досаду в связи с потерей дворянской частички усердным искуплением греха гордыни: за шесть лет брака она подарила своему нетитулованному мужу, суровому компьютерщику, страдавшему базедовой болезнью, пятерых мальчуганов.