Чтение онлайн

19 июля, во многом благодаря искусству Патрика Гордона, Азов капитулирует [91] . Ещё не оправившийся от болезни Лефорт, прибывший к крепости последним, отбывает от неё первым – 24 или 25 июля [92] . А потом в Москве начинаются пышные торжества, посвящённые взятию Азова. Главными героями похода царь объявляет уже известного вам генералиссимуса Алексея Шеина и… Франца Лефорта! Своё решение Пётр объясняет тем, что основной причиной взятия крепости стала её надёжная блокада с моря. Ну а то, что его любимец к её установке, – так же как и к отражению турецкого морского десанта, – практически никакого отношения не имел, царя, похоже, волнует меньше всего. Лефорт становится наместником великого княжества Новгородского («вице-королём», как он напишет своим родным в Женеву [93] ), получает в своё владение несколько деревень под Азовом, золотую медаль, соболью шубу, множество других подарков а вскоре и роскошный Лефортовский дворец [94] , и поныне стоящий (в несколько перестроенном виде) в московском Лефортовском парке. Реальный же герой взятия Азова, Патрик Гордон, получает награды куда менее знатные.

В марте 1697 года царь в составе так называемого Великого посольства отправляется в Европу [95] . Сам он едет, скрываясь под именем Петра Михайлова, а посольство поручает возглавить, – догадайтесь с двух раз! – правильно, Лефорту. А кому же ещё? Кто изящно владеет европейскими манерами? Кто свободно говорит на французском – всемирном языке тех времён? Кто первый мастер по устройству пиров да балов? Франц Яковлевич, кто ж ещё? А то, что дипломатом он является неопытным, так это не беда. В помощь ему определяются профессионалы своего дела: генерал Фёдор Головин да думный дьяк [96] Прокофий Возницын [97] . Именно они, – пока Лефорт будет упражняться в любезностях с европейскими монархами, а также пировать с их чиновниками, – проведут под руководством Петра всю черновую, но самую главную работу по выводу межгосударственных отношений с ведущими дворами Европы на новый уровень.

Как известно, чисто с дипломатической точки зрения Великое посольство потерпело неудачу: в ходе него царь планировал создать антитурецкую коалицию, но этого сделать не удалось. Таким образом, так сказать, профессионально Лефорт вновь проваливается. А тут ещё в июле 1698 года к Петру приходят вести о стрелецком бунте (я говорил о нём в рассказе о Патрике Гордоне), и он срывается домой. Весьма характерно, что и своего любимца он забирает с собой: Пётр понимает, что Головин с Возницыным чудесно завершат посольскую миссию и без Лефорта.

К возвращению в Москву бунт стрельцов оказывается уже подавленным, а многие его зачинщики казнены. Но Пётр резко расширяет расследование, которое заканчивается многочисленными казнями. Лефорт мягко отказывается принять в них личное участие, сославшись на то, что на его родине это не принято [98] .

Во второй половине февраля 1699 года, покончив с казнями, царь убывает в Воронеж, а оставшийся в Москве Лефорт устраивает вскоре после этого вечерний приём для послов Дании и Бранденбурга. Погода стоит для этого времени года исключительно тёплая, и столы накрываются на открытом воздухе. Вино, как всегда, льётся рекой, разгоряченные гости танцуют. На следующий день у Лефорта резко повышается температура, и его начинает лихорадить. Становится ясно, что вчерашним вечером он простудился. Здоровье царского фаворита вообще в последнее время оставляет желать лучшего, так что болезнь быстро прогрессирует. Вскоре Лефорт начинает бредить, теряет сознание и 2 марта в два часа дня умирает [99] . В возрасте всего сорока трёх лет.

Пётр срочно возвращается в Москву 8 марта и устраивает своему любимцу пышные похороны, во время которых, как утверждают некоторые историки, говорит в слезах: «Нет уже у меня более надёжного человека; этот один был мне верен: на кого могу я положиться впредь?» [100] . Опускают Лефорта в могилу под троекратный залп из 40 орудий.

Похоронили Лефорта в Немецкой слободе, но точное место его могилы на сегодняшний день неизвестно. В апреле 1702 г. его сын Анри писал своему дяде в Женеву: «Я ходил туда, где похоронен мой отец. Гроб его стоит в каменном склепе. Я приказал открыть гроб и видел отца: он сохранился так хорошо, как будто не лежал там и недели, а уже прошло три года…» [101] . Ряд источников, в том числе и статья Википедии о Введенском кладбище, утверждают, что его прах покоится на нём [102] . Но историки и поныне спорят по этому поводу.

Таким был этот человек. Вы видите, что его главными положительными чертами была беззаветная преданность Петру, стремление выполнить любое его указание (что получалось у него далеко не всегда), а также весёлый нрав, беззлобность, острый ум и добродушие. Он не обладал значительными системными знаниями, в том числе и в военной области, не был талантливым военачальником или стратегом, не отличался большими государственными способностями, но зато любил людей и использовал свою близость к царю не для того, чтобы избавляться от конкурентов, а зачастую чтобы помочь своим соратникам, попавшим в беду. Он возбуждал в Петре добрые чувства и старался укротить злые.

А ещё Франц Лефорт был бескорыстен и не брал взяток (ну, или почти не брал, – ведь в те времена взятка была делом самим собой разумеющимся). Интересно и поучительно будет отметить, что все подарки, вручённые ему иностранцами во время Великого посольства, он добровольно сдал в царскую казну [103] .

Уже за одно это качество государственный человек в России достоин памятника и благодарности её граждан.

Именно этот человек реально продолжил «адмиральское» дело Лефорта. Но какими же разными оказались вклады этих людей в дело создания русского военно-морского флота! Женевец, хоть и стал первым адмиралом в истории нашей страны, по определению не мог оказать Петру I существенной помощи в этом эпохальном деле: он даже близко не обладал ни соответствующими знаниями, ни каким-либо опытом ни в области кораблестроения, ни в области судоходства. Крюйс же являлся бывалым моряком и прекрасно разбирался в премудростях создания боевых кораблей – а ведь это, как вы понимаете, не только доски пилить да гвозди забивать. В те времена для того, чтобы начать строить корабли, нужно было изменить экономику страны так же, как сегодня для строительства автомобиля: ведь чтобы его создать следует наладить соответствующее металлургическое производство, шинную промышленность, выпуск аккумуляторов, электроники, стекла, пластика и множества другой продукции. Вот и в XVII–XVIII веках без наличия громадного количества смежных отраслей экономики грозное боевое судно создать было нельзя. Конечно, можно было необходимые материалы привести из-за границы, но тогда такой флот попал бы в зависимость от настроения и желания иностранных поставщиков и их государств. А разве может военная мощь великой державы, построить которую стремился Пётр, реально зависеть от иностранцев? Конечно, нет! Такого не бывало раньше, нет сейчас и не будет в будущем. А ведь к тому моменту, когда царь начал создавать свой флот, в России для реализации его мечты не было ничего, кроме леса. Ни портов (кроме северного и не очень удобного Архангельска), ни морских верфей (за исключением одной небольшой, опять же, в Архангельске [104] ), ни кораблестроителей-инженеров, ни кораблестроителей-рабочих, ни матросов, ни капитанов, ни опыта плавания в открытом море. Ни-чего! Даже такой незаменимый в этом деле инструмент как пила был в нашей стране неизвестен и появился здесь вместе с приехавшими по зову Петра иностранными корабелами [105] . Но самое главное – у чисто сухопутной страны напрочь отсутствовало то, без чего ни одно дело сделать нельзя: ЗНАНИЯ. Взять их можно было, естественно, только за границей, в ведущих морских державах того времени: Англии, Голландии, Дании, Франции и Швеции, и Пётр начал активно вербовать к себе на службу иностранцев с тем, чтобы эти знания получить. И воистину жемчужиной среди них стал Корнелиус Крюйс – практический создатель русского военно-морского флота и его первой военно-морской базы, один из строителей и главных защитников Санкт-Петербурга и человек, заложивший основы отечественной промышленности военного кораблестроения. Его роль в рождении Азовского и особенно Балтийского флота настолько велика, что без большого преувеличения и тот, и другой могут быть названы именем Крюйса – их первого командующего. Конечно, над всеми тогда витал гений Петра I. Спорить с этим бессмысленно. Но вот что сказал о его верном помощнике Корнелиусе Крюйсе в 1825 году единственный российский биограф норвежца Василий Николаевич Берх [106] : «Знаменитый муж сей, достойный по всей справедливости имени образователя российских флотов /…/» [107] .

А вот в памяти наших людей имя его как-то стёрлось, а реальные заслуги перед Россией и вовсе вспоминаются, мягко говоря, нечасто.

Корнелиус Крюйс был норвежцем – хотя многие из тех россиян, которые слышали о нём, считают, что он голландец. Родился он в 1655 году в городе Ставангер, на юго-западе Норвегии, и родители нарекли его Нильсом. Отец мальчика был портным, звали его Уле Гудфастесен, так что по обычаям того времени Нильсу дали фамилию Ульсен [108] , то есть «сын Уле». Семья его была небогатой, но и не бедствовала: у отца работал подмастерье, то есть помощник, и он смог вырастить и поставить на ноги двух дочерей и четверых сыновей [109] (включая Нильса). Дом, в котором жил Нильс, находился в каких-то 30–40 метрах от гавани [110] , так что с детских лет мальчик, можно сказать, жил морем: из окна мог видеть большие корабли, наверняка забирался на них, слушал истории моряков про дальние плавания, морских чудищ, пиратов. Вскоре после смерти отца в 1668 году [111] мать определяет Нильса на голландский корабль, и тот в 14 лет впервые выходит в настоящее плавание [112] .

Моряком норвежец служит 28 лет, и именно в это время он формируется как профессионал, а также опытный специалист в области организации кораблестроения. Куда только не заносит его Судьба за эти годы! Работая в разное время на девятерых судовладельцев, шестерых монархов и на три республики [113] , Нильс исколесил практически весь известный тогда мир. В 1680 году он упоминается уже как капитан, причём под голландским именем Корнелиус Крюйс. Неизвестно, почему он решил «превратиться» в голландца, но зато есть версия о том, почему им были выбраны именно это имя и эта фамилия. Дело в том, что в имени «Корнелиус» скрывается «Нильс» («-нелиус»), а фамилия «Крюйс» похожа по звучанию на фамилию его родственников по линии отца – Круусе [114] . Капитан Крюйс ходил в Португалию и Испанию, в Южную Америку и в Карибское море, в Азию и Африку. Он перевозил соль, сахар, фрукты, пиво и сыр, причём в последнем случае на борту было пять кошек [115] . Я думаю, вы догадываетесь, почему на корабле были эти животные. Ну конечно – сыр от крыс охранять! Да только характер у них должен был быть просто железным: кошки ведь тоже сыр любят.

Занимался норвежец также подъёмом затонувших судов – операцией по тем временам чрезвычайно сложной. Имел он и солидный военный опыт. Все мы знаем, что в те времена по морям сновали пираты, и торговые суда были поэтому оснащены пушками, а команда была вооружена. Крюйс неоднократно подвергался их атакам и неизменно с успехом отбивался. Но существовала для торговых кораблей ещё одна опасность, причём ничуть не меньшая, чем пираты: каперство. Когда государства воевали друг с другом, их руководители, не имея, как правило, возможности оплачивать содержание собственного большого военно-морского флота, разрешали своим торговым судам нападать на вражеские корабли и грабить их. Капитаны таких судов и назывались каперами, что по-голландски означало «грабитель» («kaper»). В то время бушевала так называемая война Аугсбургской лиги (1688–1697 гг.), в которой Голландия в составе коалиции европейских государств воевала с Францией [116] , и Крюйс, бывший на голландской службе, тоже промышлял этим выгодным бизнесом, ведь большая часть захваченного добра (в том числе и корабль) доставалась каперу – за минусом относительно небольшой выплаты государству. Правда, в октябре 1691 года он сам становится жертвой каперов: его корабль захватывают французы и отбуксировывают в свой порт Брест, на западе страны. Крюйса бросают в тюрьму, и ему удаётся из неё выбраться лишь после того, как его мать присылает ему документ, свидетельствующий о том, что он является подданным датского короля (Норвегия входила в то время в состав Дании). Дания в войне не участвовала, и норвежца с извинениями выпускают на волю и даже возвращают ему захваченный корабль [117] . Выйдя на свободу, Крюйс продолжает свои опасные путешествия пока, наконец, в 1696 году не сходит на берег и не начинает в Амстердаме, столице Голландии, карьеру военно-морского чиновника. Ему 41 год, он в совершенстве владеет голландским, говорит на немецком, английском, французском и испанском языках и, естественно, прекрасно понимает очень похожие на норвежский датский и шведские языки (забегая вперёд, скажу, что после долгих лет службы в России он неплохо освоит и русский) [118] . Современники описывают его как человека высокого роста (около 190 сантиметров) и недюжинной силы, твёрдого, напористого, уверенного в себе, ненавидящего лесть, враньё, воровство, несправедливость и лень. Сам он тоже в разговоре не церемонится и называет вещи своими именами прямо в лицо собеседнику. Ох, как же эти черты осложнят ему жизнь в России…