Чтение онлайн

Наша армия стоит лагерем у Нетшталя три дня. Французы её не беспокоят. Ставка Суворова сначала располагается в Ридерне, а затем в самом Нетштале. Он ждёт Розенберга. Андрей Григорьевич идёт медленно: с ним тянется обоз русской армии, вернее то, что от него осталось. Продвигаться вперёд приходится по разбитой и заваленной трупами горной тропе, к тому же выпадает снег, опять льёт дождь, опускается туман. Опасаясь преследования, костры разводить генерал не разрешает. Две ночи его солдаты проводят на снегу, и к Гларусу арьергард русской армии выходит лишь 23 сентября [403] .

Клёнтальское озеро по праву считается одним из самых красивых в Швейцарии. Оно относительно невелико – около 3,3 квадратных километра [404] (площадь, например, Цюрихского озера равняется почти 90 квадратным километрам [405] , то есть чуть ли не в 30 раз больше), но рельеф вокруг просто сказочный: высокие, покрытые лесом горные вершины, альпийские луга, вода словно зеркало – и, между прочим, двухцветная – водопады. К озеру ведёт асфальтированная дорога – та самая, которая переваливает через Прагель, и ехать по ней – отдельное приключение. Перепады высот велики, постоянные крутые повороты, непросто разъехаться со встречным транспортном, особенно с каким-нибудь трактором, и – красотища вокруг… В 1908 году на озере построили плотину с небольшой электростанцией [406] , и уровень его существенно поднялся, так что болотистые берега, которые так мешали сражаться нам и французам, скрылись под водой. В этом месте мы останавливались на ночь, а наутро, как и авангард Багратиона, двинулись к Ридерну. Там мы искали дом, в котором располагалась штаб-квартира Суворова. Как уже много раз бывало в Швейцарии, дом этот мы поначалу проскочили, хотя стоит он, можно сказать, на главной улице. Четырёхэтажный, сероватый, с типично швейцарскими коричневыми окнами. Если ехать от озера, его нужно искать сразу же за мостом и справа, он третий по счёту от реки. Напротив – какое-то здание типа склада, принадлежащее военному ведомству, с табличкой «P. Folk». Ну, а на фронтоне «нашего» дома, между вторым и третьим этажом, табличка другая, на которой на немецком написано: «Квартира генерала Суворова 1 октября 1799 года» (дата, естественно, по новому стилю).

Далее был Нетшталь. В нём, если ехать по главной дороге – Кантональштрассе (Cantonalstrasse) – на Нефельс, справа можно увидеть серый трёхэтажный дом, на фасаде которого сверху хорошо видна цифра «1799». Прямо перед ним, в крохотном скверике, мы неожиданно для себя нашли щемящий душу памятник тем событиям, не указанный ни в одном источнике, который у меня есть. Это даже не памятник, а небольшая чёрная скульптура-композиция на сером постаменте: всадник на коне (офицер?) и несколько совершенно измученных людей (солдаты?), из последних сил идущих за ним. Надписи никакой нет, но нам было ясно как Божий день, что это очередная дань памяти швейцарцев подвигу и страданиям нашей армии.

В Нефельсе о жестоких боях того времени ничто не напоминает. Но тот самый мост мы легко нашли – пешеходный, справа от дороги, если ехать по этому городку со стороны Нетшталя.

А Суворов 23 сентября собирает в Гларусе военный совет. Варианта дальнейшего движения русской армии, по большому счёту, три: вернуться в Муотенскую долину, прорываться дальше через Нефельс и уходить в Австрию через перевал Паникс (Panixerpass). Великий князь Константин предлагает третье. Александр Васильевич с ним соглашается: отступать он не может исходя из личных убеждений, а на прорыв через Нефельс не решается, поскольку видит, в каком состоянии его армия. Здесь я хочу дать слово русскому военному историку, военному министру Российской империи, генерал-фельдмаршалу Дмитрию Алексеевичу Милютину [407] , фундаментальный труд которого о Швейцарском походе Суворова так часто цитирую: «23 сентября собралось у Глариса [так он называет современный Гларус] всё, что оставалось ещё от армии Суворова; но в каком ужасном положении были эти остатки! Изнурённые беспримерным походом, продолжительным голодом, ежедневным боем; оборванные, босые, войска были без патронов, почти без артиллерии. Большая часть обоза погибла; не было на чём везти раненых. /…/ Численная сила русских войск уже до того уменьшилась, что авангард князя Багратиона, состоявший из тех же самых частей, как при вступлении в Швейцарию и считавшийся в то время силою до 3.000 человек, – теперь едва имел и 1.800» [408] . К этому следует добавить, что, увидев, что фон Линкена в долине реки Линт нет, русскую армию покидает со своим корпусом последний австрийский союзник – Франц фон Ауфенберг.

А Суворов выступает из Гларуса в ночь с 23 на 24 сентября. Тяжелораненых решено оставить и, как и в Муотатале, поручить их заботе французов. Им адресуется соответствующее письмо, в котором наш фельдмаршал, со своей стороны, обещает аналогичное попечение о французских пленных и раненых, которых он забирал с собой.

Армия идёт на юг, к австрийской границе, через так называемые Гларнские Альпы. Впереди, в авангарде, – Милорадович, за ним – обоз, далее – корпуса Розенберга и Дерфельдена. Замыкает марш Багратион. Идут скрытно, беззвучно. У Нетшталя специально оставлены казаки, которым приказано всю ночь жечь костры и, наоборот, шуметь как можно больше. Французы обнаруживают отход наших войск с рассветом и тут же начинают преследование. От них отделяется один батальон, скрытно пробирается по горам (с артиллерией!) и устраивает засаду между селениями Шванден (Schwanden [409] ) и Эльм [410] (Elm), там, где дорога ещё более сужается и зажимается между крутыми скалами и рекой Зернф (Sernf). Когда колонна русских войск втягивается в эту теснину, а Багратион, идущий в её хвосте, ещё только подходит к Швандену, следует неприятельская атака, имеющая целью разрезать армию на две части. Начинается перестрелка, и тут французы начинают бить из орудий прямой наводкой по нашему обозу, который тут же смешивается. Солдаты Багратиона бросаются по снегу в штыки, пересекают ледяную реку вброд и вплавь (!), влезают на крутые скалы и сбивают противника со своих позиций. Бой продолжается два часа, подкрепление подходит с обеих сторон, наши истерзанные бойцы дерутся с многократно преобладающими силами французов, но отходят – по команде – лишь тогда, когда весь обоз покидает теснину. Отходят они к селению Энги (Engi [411] ), где вновь подвергаются нападению и опять стоят насмерть в течение двух часов. Наступает ночь.

Русская армия останавливается на ночлег вокруг Эльма, а авангард Милорадовича продолжает в темноте движение к перевалу Паникс. Ночь выдаётся тёмная и ненастная. Крупными хлопьями падает снег. Дров для того, чтобы разжечь костры, нет. В темноте французы подбираются к нашим позициям почти вплотную и временами стреляют, так что наши солдаты глаз не могут сомкнуть.

В два часа ночи 25 сентября начинается подъём на перевал. Паникс – самый высокий из тех, которые преодолел Суворов в ходе Швейцарского похода: его высота 2.407 метров над уровнем моря [412] . Он не такой непроходимый как Кинциг, более того, через него недавно ушёл в Австрию Фридрих фон Линкен [413] , но – Боже мой! – в каком же разном состоянии были две эти армии (да и погода стояла тогда намного лучше)!

Французы опять замечают наше движение лишь с рассветом, когда Суворов отходит уже довольно далеко. Они бросаются было вдогонку, но вскоре останавливаются и поворачивают назад: никто не хочет лезть в тот ад, куда уходят русские. И вообще-то слово «ад» звучит для всего того, с чем придётся столкнуться нашим людям, просто комплиментом.

Сразу за Эльмом начинается крутой и затяжной подъём. По горной тропе можно идти только поодиночке, гуськом. С самого начала подъёма люди начинают вязнуть в глубокой холодной грязи и с трудом вытаскивают ноги, оставляя в ней то, что с большой натяжкой можно назвать обувью. Чем дальше они идут, тем круче становится путь, а выпавший ночью обильный снег напрочь заносит тропу. Всё вокруг заволакивает серыми сырыми облаками, так что движение идёт практически наугад. К тому же армию покидают последние швейцарские проводники (кроме Антонио Гаммы!), и не знающие дороги люди вынуждены по наитию отыскивать её в сугробах. Поднимается вьюга. Под ударами ветра с гор начинают валиться камни. Где-то в долине слышится гроза, снизу видны молнии. Я не знаю, как передать словами всё то, с чем столкнулись, спасая свою жизнь, честь русского оружия и имя нашей страны, совершенно убитые голодом, холодом и тяжелейшими испытаниями люди – в разодранной одежде и босиком (!!!). Они бредут, словно призраки, зная одно: если остановятся, смерть неминуема. Ещё в начале подъёма Суворов, предвидя все ужасы этого перехода, расставляет по всей длине колонны горнистов и барабанщиков. Они должны трубить и выбивать дробь, чтобы ничего не видящие вокруг себя солдаты могли ориентироваться хотя бы по звуку, доносящемуся сквозь завывание ветра. Около трёхсот ещё уцелевших мулов сорвались в пропасти. Туда же пришлось сбросить остатки артиллерии.

Только авангарду Милорадовича удаётся спуститься в долину, к деревне Паникс, которая на местном диалекте называется Пинью [414] (Pigniu), засветло. Основная часть армии ночует среди сугробов в горах. Сам Суворов вместе с великим князем Константином, а также со своим пятнадцатилетним сыном Аркадием [415] (да-да, он тоже участвовал в этом тяжелейшем походе) останавливается в приземистой, сложенной из камней пастушьей хижине прямо на перевале [416] . Хвороста, чтобы развести огонь, на такой высоте нет, и немногочисленные счастливчики жгут рукоятки собственных пик. Ночью резко падает температура, и поутру многие просто не встают. Но выживших ждёт новое испытание: тропа обледенела. А впереди спуск. Есть свидетельства, что некоторые солдаты скатывались вниз как по горкам. Что ж, наверное, так и было. Только финишем такой «ледянки» легко могла быть смерть.

Каждый, наверное, знает картину русского художника Василия Ивановича Сурикова «Переход Суворова через Альпы», которую он написал в 1899 году, к столетию этого беспримерного похода [417] . За два года до этого Суриков посещает Швейцарию, делает там зарисовки и, как полагают многие, изобразил именно переход Суворова через Паникс. Но прочитав мой рассказ, вы видите, что действительности в этом выдающемся полотне соответствует разве что внешность нашего фельдмаршала да обледенелые скалы. Упитанные и даже улыбающиеся лица солдат, все как один не только в обуви, да ещё и в сапогах (а ведь при Павле I солдаты ходили в штиблетах – башмаках с голенищами, застёгиваемыми на пуговицы; критикуя их, Суворов говорил: «Штиблеты – гной ногам» [418] ), чуть ли не новое обмундирование…

Но есть другая, значительно менее известная, но намного более правдивая и прямо-таки выворачивающая душу картина. Её написал в 1860 году российский художник-баталист немецкого происхождения Александр Фридрих Вильгельм Франц фон Коцебу или, по-русски, Александр Евстафиевич Коцебу [419] .

Он родился в Кёнигсберге, долгое время жил в России и является автором множества полотен на военные темы, прославляющих подвиги русского оружия. Эта картина так и называется: «Переход русских войск через Паникс в Альпах». Посмотрите на неё. Здесь и замёрзшие трупы, и те самые барабанщик с трубачом, и измождённые, кое-как одетые, но полные решимости и не павшие духом солдаты и офицеры во главе со своим полководцем. Насколько мне известно, эта работа находится в Государственном Эрмитаже в Санкт-Петербурге, но воочию я её пока не видел (говорят, она в запасниках).

Вот она:

Как добрались наши солдаты до Пинью – одному Богу (да им самим) известно. Можно только представить себе, с каким изумлением и страхом смотрели её жители на бесконечную вереницу оборванных, обмороженных, заросших, истощённых, но не сломленных людей. И их нельзя было назвать толпой! Несмотря на всё, что им пришлось пережить, люди эти остались солдатами суворовской армии – и, наверное, только это позволило им выжить. Да ещё вера в своего полководца. Герой Отечественной войны 1812 года Денис Давыдов очень метко сказал про нашего прославленного фельдмаршала: «Суворов положил руку на сердце русского солдата и изучил его биение» [420] .