Чтение онлайн

В Паникс/Пинью Александр Васильевич въезжает на лошади, которую держит под уздцы его бессменный проводник Антонио Гамма. На календаре 26 сентября. Семидесятилетний герой одет довольно легко, выглядит усталым, но находится в прекрасном настроении. Ещё бы! Он спас свою армию от неминуемой гибели и сделал то, что в истории, пожалуй, не удавалось ни одному полководцу (и, прибавлю от себя, едва ли удалось до сих пор).

В этот день происходит один из немногих случаев нарушения его приказа по отношению к имуществу мирных жителей. Совершенно обезумевшие от многодневного голода, промёрзшие до костей солдаты набрасываются на не до конца убранный урожай овощей, вырывают их из земли, выкапывают руками картошку и едят прямо так, сырой и с землёй. Убивается скот, но ждать, пока прожарится мясо, нет сил, и его куски проглатываются полусырыми. Разбираются на дрова сараи, и люди греются у огня больших костров – впервые за несколько ночей, проведённых на морозе в снегу [421] (в Пинью, кстати говоря, снега нет). Но обратите внимание: никто не врывается в дома, не отбирает продукты у крестьян, не убивает и не грабит их. И это – свидетельства швейцарцев! Невольно вспоминается, как вели себя «цивилизованные» французы.

Суворов же велит подробно записать всё, что выкопали, разломали да съели его люди, и обещает полностью заплатить за это по окончании похода. Он уже не может расплачиваться на месте – армейская казна пуста. И можно не сомневаться, что наш фельдмаршал своё слово бы сдержал, но вскоре следует его опала, потом смерть, а потом и убийство императора Павла. Так и остались те расходы невозмещёнными…

А мы из Нефельса продолжали свой путь. Гларус нам совсем не глянулся. К тому же, по моим сведениям, дом, в котором проходил военный совет 23 сентября 1799 года, возможно, сгорел во время сильного пожара, произошедшего в городе в 1861 году [422] . Согласно тому же источнику, дом, в котором якобы останавливался наш фельдмаршал, есть недалеко от Нетшталя, но мы, обнаружив в этом городке тот самый миниатюрный памятник-трагедию, страшно обрадовались и, гордые собой, поехали дальше к Швандену. В нём должен был быть музей Суворова, переехавший из Гларуса (тот самый, который основал барон Эдуард Александрович фон Фальц-Фейн), но нам удалось только выяснить, что он перебрался в городок Линталь (Linthal [423] ), примерно в десяти километрах к юго-западу. Зато мы узнали его название, адрес и часы работы: Suworov-Museum, Банхофштрассе (Bahnhofstrasse), дом 1; работает по четвергам, пятницам, субботам и воскресеньям с 10–00 до 17–00, вход бесплатный, телефон +41 (0)79 216 66 58, адрес электронной почты: suworovmuseum@bluewin.ch, сайт: www.1799.ch. В тот день был вторник, так что в музей мы не поехали.

В Швандене дорога раздваивается: правая идёт на тот самый Линталь, а левая – через Энги в Эльм. Места тут абсолютно не туристические, но изумительно красивые. Эльм совершенно крохотный: в конце 2016 года в нём проживало 626 человек [424] . Но дом, в котором останавливался Суворов, сохранился! Он был построен в 1771 году и принадлежал семье уважаемого в этом селении человека [425] . Светлый, четырёхэтажный, ещё два этажа под двухскатной крышей, в одной из стен – вход в полуподвал. Рядом с ним надпись на немецком: «Погребок Суворова» и нарисованная фигура русского солдата-усача. И тут же, справа, табличка: «Квартира генерала Суворова 5/6 октября 1799 года». Мы были в Эльме летом, это у них «мёртвый сезон» (люди приезжают туда зимой: покататься на лыжах), так что погребок был закрыт. Зато совсем недалеко от дома мы нашли небольшой памятник нашему полководцу – на коне. Его автор – русский скульптор Дмитрий Тугаринов – тот, кто создал ему памятник на Сен-Готарде. На окраине Эльма, при въезде в него со стороны Швандена, стоит справа очень неплохой отель «Сардона» («Sardona»). Когда мы с женой были в этих местах в первый раз, то осмотрели его внимательно, и во второй раз – уже с дочерью и двумя её сыновьями – сделали его нашей штаб-квартирой в Швейцарии. Добротная «четвёрка», с бассейном, очень доброжелательным персоналом, неплохим, чисто швейцарским завтраком (разнообразные мюсли – изобретение швейцарцев [426] , кстати), но дороговато – как и всё в этой стране.

В первый раз мы там решили перекусить, и я спросил официанта, как бы нам забраться сегодня на Паникс. Времени было около двенадцати дня. Он с сомнением посмотрел на нас и сказал: «Вообще-то путь туда у вас (он сделал ударение на словах ‘у вас’, как бы подчёркивая нашу неподготовленность) займёт часов пять-шесть. Потом столько же спускаться будете. Так что решайте сами. Но если бы вы видели, в каком состоянии возвращаются с этой тропы люди типа вас, то, думаю, такого вопроса вы бы мне вообще не задавали. Короче, можете идти, но я вам настоятельно этого не рекомендую. Вот оставайтесь у нас в отеле на ночь, выспитесь хорошенько и рано поутру отправляйтесь. И лучше бы позаботиться о проводнике». После таких вводных желание лезть на Паникс как-то само собой отпало, но мы всё же решили съездить хотя бы к его подножию.

Путь был недалёк: каких-то шесть километров до селения Вихлен (Wichlen), десять минут на машине. Почти сразу за ним асфальтированная дорога упирается в танковый полигон и заканчивается. Дальше идёт уже грунтовая, по которой ехать у нас не было никакого желания. Запарковав машину рядом со старым швейцарским танком (настоящим!), мы пошли вверх, преодолели, может, километра два и возвратились.

Во второй раз, в 2014 году, мы подготовились лучше. Остановились в «Сардоне» и тут же договорились относительно проводника. Рано утром нас встретил пожилой крепкий дядька с молодой женщиной – как оказалось, его дочерью. Мы двинулись в путь на их микроавтобусе, доехали до полигона и тут увидели, что прямо у начала тропы стоит … суворовский солдат! В форме гренадера XVIII века, на карауле, за плечом ружье. Рядом со швейцарским танком. Раньше этого памятника точно не было! Наши проводники ничего внятного по этому поводу сказать не смогли, и только потом я узнал, что установлен он был в 2012 году.

Мы начали подъём. Поначалу всё шло хорошо, но потом погода несколько испортилась: небо заволокло тучами, а вскоре и вовсе пошёл дождь. Тропа намокла, стала грязной. Тонюсенькие ручейки сразу же превратились в довольно своенравные речушки. С набором высоты становилось труднее дышать. Я шёл, смотрел на отвесные кручи, пропасти, извилистую крутую, едва различимую тропинку и думал, что, наверное, раньше люди были значительно крепче и выносливее нас – горожан XXI века. А в голове время от времени бился вопрос: интересно, а могла ли бы другая армия, кроме русской, суворовской, пройти здесь в тех условиях? И отвечал себе, что абсолютно не могу понять, как наша-то не сгинула в этих сугробах да во льдах. Только потом я узнал о следующих поразительно точных словах князя Багратиона: «Мы шли почти босые, чрез высочайшие скалистые горы, без дорог чрез быстротоки, переходя их по колено и выше в воде. И одна лишь сила воли русского человека с любовью к отечеству и Александру Васильевичу могла перенести всю эту пагубную пропасть» [427] . (Тринадцать лет спустя, в 1812 году, похожие страшные испытания выпадут на долю солдат и офицеров Наполеона после того, как он оставит Москву и в жесточайшую стужу поведёт их назад, на запад. Нашей армии тогда тоже здорово достанется от русского генерала Мороза.)

Первой решила возвращаться моя жена. С ней ушла дочь нашего проводника. Потом, где-то через три часа пути, запротестовала внуки. Делать было нечего, и я сказал проводнику, что мы идём вниз. Он посмотрел на меня с каким-то сожалением, промолвил: «Четыре километра прошли, три ещё предстоит» и вынул высотомер. Тот показывал, что по высоте нам оставалось подняться всего на 500 метров. Но спорить с большинством я не мог. Так моя мечта и осталась мечтой. Наверно, уже навсегда…

Потом был лёгкий спуск (погода – как назло! – наладилась), ночь в «Сардоне» и долгая дорога в Паникс/Пинью – в обход горного хребта, который штурмовал Суворов.

Это одна из самых живописных деревенек, которую я когда-либо видел в своей жизни. Она находится на высоте 1.049 метров над уровнем моря [428] и расположилась на крутых горных склонах так, что некоторые улочки в ней идут под углом до 40 градусов, так что ехать по ним вниз на машине было отдельное испытание. А я стал искать дом, в котором останавливался наш фельдмаршал. Его удалось найти довольно быстро – четырёхэтажный, каменный, коричневого цвета и стоит практически на главной улочке (улицей её назвать можно с трудом: до того узка). Я остановил свой автомобиль и вышел. Увидел табличку на немецком: «Суворов 6.7.Х.1799». Тут из-за двери соседнего дома появился пожилой мужчина. «У Вас что-то с машиной?» – спросил он (дело в том, что я напрочь перегородил всю улицу). Я ответил, что нет: просто мы из России, идём по пути Суворова и вот решили посмотреть на дом, где он ночевал. Дядька просто преобразился! Стал объяснять, что хозяин – его друг, но он сейчас в отъезде, а то бы зашли вовнутрь; рассказал, что ездил в нашу страну, в Санкт-Петербург, поклониться могиле Суворова (!), а потом, сказав, чтобы я обождал чуток, скрылся в своём доме. Вышел он уже с женой и протянул мне книгу. «Это я написал, – гордо сказал он. – Про вашего полководца. Дарю». Я не верил своим глазам и ушам! В затерянной в горах деревеньке, в которой едва насчитывается 120 жителей [429] , есть человек, ездивший в Россию специально чтобы почтить память нашего фельдмаршала, да ещё и написавший о нём книгу, которая к тому же оказалась на трёх языках (немецком, итальянском и английском)! Невероятно… А мой собеседник подсказал ещё одно место недалеко от Пинью, о котором не говорилось ни в одной книге из моей библиотеки. Нужно было проехать пару километров к перевалу, где сейчас стоит плотина. Так вот она вся разрисована фигурами суворовских солдат!

Швейцарский поход на этом закончился. Дальше наша измождённая, но не побеждённая армия пойдёт по территории Австрии, по живописной долине реки Рейн, где ей будет тепло и сыто: австрийцы заготовили для неё продовольствие. В первых числах октября к ней присоединяются обоз и тяжёлая артиллерия, посланные Суворовым сюда ещё 4 сентября, накануне марша в Швейцарию. А Александр Васильевич планирует новое наступление! Ещё из Пинью он пишет эрцгерцогу Карлу, что готов соединиться с одним из австрийских корпусов и вновь вторгнуться в Швейцарию, но при одном условии: ему нужна помощь провиантом и вооружением [430] . Как будто и не было ужасающего похода!

Вскоре, однако, Суворов меняет своё решение: он ждёт ответа от австрийского командующего в течение трёх дней и, не дождавшись, пишет 3 октября Павлу I: «Корпус Римского-Корсакова низшёл на 10.000 пехоты /…/; при Цюрихе лишился он палаток, плащей, денег /…/; солдаты кроме что на себе одной рубашки, в обуви и мундирах обносились. По несчётным кровавым сражениям /…/ у меня здесь /…/ не свыше сего же числа. Если Бог благословит соединиться нам с Корсаковым, то уже о наступательных операциях мыслить не должно: неприятель втрое сильнее /…/. Единый спасительный способ при вышеописанных обстоятельствах остаётся нам тот, чтобы, оставя Швейцарию /…/, идти на винтер-квартиры [то есть расположить армию на зиму], куда удобнее будет. Там на квартирах можем мы укомплектоваться людьми, лошадьми и военной амуницией, одеться, обуться и поправить наши изнурённые силы для открытия новой кампании» [431] . Здесь же Александр Васильевич пишет, что на содействие эрцгерцога Карла надежды у него нет. А 7 октября Суворов проводит военный совет, который высказывается ещё категоричнее: «/…/ кроме предательства, ни на какую помощь от цесарцев нет надежды; чего ради наступательную операцию не производить; но для необходимейшего поправления войск остановиться на правом берегу Рейна» [432] . Как говорится, комментарии излишни. Император Павел вполне согласен со своим полководцем, а тут ещё он получает 10 октября известие о поражении Римского-Корсакова под Цюрихом и на следующий день в гневе пишет австрийскому императору Францу II: «Вашему Величеству уже должны быть известны последствия преждевременного выступления из Швейцарии армии эрцгерцога Карла /…/. Видя из сего, что Мои войска покинуты на жертву неприятелю тем союзником, на которого Я полагался более, чем на всех других /…/, Я /…/ объявляю теперь, что отныне перестаю заботиться о Ваших выгодах и займусь собственными выгодами Своими и других союзников. Я прекращаю действовать заодно с Вашим Императорским Величеством /…/» [433] . В тот же день [434] соответствующее указание направляется Суворову. В истории со Швейцарским походом поставлена жирная точка.

А вот я её пока не ставлю.

Читая мой рассказ об этой героической эпопее, вы не задумывались, случайно, сколько времени она продолжалась? Кажется, что довольно долго, правда? А на самом деле – чуть больше трёх недель, а точнее двадцать два дня (если считать с момента перехода реки Треза на нынешней швейцарско-итальянской границе [435] ). Самое удивительное то, что потери нашей армии, – учитывая выпавшие на её долю беспрецедентные тяжелейшие испытания, – оказались относительно небольшими. Из Италии Суворов повёл около 20.000 человек. Так вот до Австрии добралось примерно 15.000. Свыше 3.500 человек были ранены [436] . Данных о попавших в плен нет, но можно не сомневаться, что таковых были единицы. Где-то 1.600 погибли: были убиты, сорвались в пропасти, замёрзли и т. д. То есть количество погибших просто ничтожно! По словам начальника штаба Массена генерала Николя Удино (будущего маршала Франции [437] ), французы в этот же период потеряли убитыми, ранеными и пленными до 6.000 человек (в это число, правда, входили и их потери в других сражениях и, в частности, во Второй битве при Цюрихе [438] ), то есть, как минимум, не меньше. А ведь они и близко не терпели лишений суворовской армии. Но и это ещё не всё. Наш полководец сдал австрийцам около 1.400 пленных [439] (!), в том числе и генерал-адъютанта Николя де Лакура (того самого, который в наших рапортах превратился сначала в генерала, а потом в Лекурба). Сохранилось свидетельство о том, что взял его в плен казак, генерал-майор Андриан Карпович Денисов [440] . С перевала Паникс он спустился в ужасном состоянии: сильно простуженным и едва державшимся на ногах. Де Лакур принялся отпаивать своего победителя тёплым супом и укутал одеялами. Денисов в конце концов поправился и потом говорил, что француз спас ему жизнь [441] . А вообще можно себе представить, что пришлось пережить французским пленным. Не приходится, например, сомневаться, что они тоже шли босиком – обувь уж с них наши точно сняли.