Чтение онлайн

— Мама, солнышко, — проснувшись, радостно пролепетала Лора, жмурясь и протирая пухлыми кулачками сонные глаза.

Соскочив с кровати, она выбежала босиком на крыльцо и, сморщив маленький веснушчатый нос, опять зажмурилась от ярких лучей.

— Какое солнышко! — радостно смеялась она, протягивая ручки навстречу ласковым лучам. — Мама, когда была война, солнышка не было?

— Как не было? Было, доченька, — ответила я.

— Нет, не было, не было и не было, — сердито затопала она ножкой. — А теперь войны никогда больше не будет и всегда будет солнышко? — широко раскрыв серые глаза, смотрела на меня Лора.

— Конечно, войны не будет и будет солнышко, — поняла я тревогу ребенка.

— А почему? — не унималась Лора.

— Потому что люди не хотят войны, не хотят умирать.

Я догадалась, что мои воспоминания о войне, которыми делилась вчера вечером со стариками в присутствии дочери, оставили след в ее сознании.

— И ты больше не будешь из пушки убивать фашистов? — подумав, опять спросила девочка.

— Нет, не буду, доченька.

— А почему? — снова посмотрела она вопросительно на меня.

— Потому что их уже нет.

— Ты уже всех убила?

— Да, — рассеянно ответила я.

— А почему? — не отставала дочь.

— А потому, что они убивали наших маленьких детей. Ты ведь слышала, как я вчера рассказывала?

— Да, — прошептала она задумчиво, не сводя с меня глаз, а уже через минуту опять, протянув к солнцу руки, с обычной детской беспечностью прыгала по двору, потом побежала к воротам, где белело несколько ромашек.

«Как хорошо, — подумала я, входя в комнату, — когда дети могут радостно встречать по утрам солнце».

Взглянув в окно, я увидела, что во двор вошел военный в новеньком, щегольски обтягивающем фигуру кителе. Присев перед Лорой на корточки, он стал о чем-то расспрашивать ее.

— Лора, — донесся до меня ее звонкий голосок.

Прямые плечи и широкая спина военного показались очень знакомыми. Сердце забилось. Я бросилась к двери.

— У меня есть бабушка, дедушка, мама и папа, — снова донесся до меня голосок дочери.

— И папа есть? — удивленно спросил человек. Знакомый взволнованный сейчас голос кольнул мне сердце.

Передо мной, сверкнув черными глазами, во весь рост поднялся Гриша. Распахнувшиеся в первый момент для объятий, его руки медленно опустились.

— Ну, здравствуй! — сказал он, пожав мою протянутую руку.

— Как ты нашел нас? — справившись с волнением, спросила я.

— Нашел, — сухо ответил он. — И уже успел узнать, что у Лоры есть папа.

— Пойдем в комнату, — пригласила я и, взяв за руку Лору, дрогнувшим голосом строго сказала: — Ну-ка, быстрее умываться и завтракать!..

— Где же твой муж? — вызывающе спросил Гриша, усаживаясь поудобнее в кресло.

— На работе, — ответила я и, чтобы скрыть снова охватившее меня волнение, предложила: — Гриша, поешь с нами?.

Пристально наблюдая за мной из-под смоляных нешироких бровей, он молчал.

— Давай завтракать, а то я спешу на работу, — придвинула я к нему тарелку с кашей, как будто не замечая его тяжелого взгляда.

— Ты счастлива? — глухо спросил он, отставляя тарелку.

Я поняла, что большого разговора не миновать, и решила говорить напрямую.

— Зачем приехал?

— За тобой и Лорой, — твердо, не отводя глаз, ответил он.

Больно сжалось и заныло у меня сердце. Вот он опять передо мной, мой Гриша. Он искал нас, приехал за нами, а я встретила его, как чужая. Хотелось броситься к нему, забыть все, что произошло. Он все такой же бодрый, подтянутый, и широкие суконные галифе, и облегающий его стройную талию китель: — все такое же щеголеватое, как было до войны. Только погоны на плечах да медаль «За Победу» на груди напоминали, что прошла Великая Отечественная война.

Гриша встал и нервно зашагал по комнате, потом остановился у маленького стенного зеркала. Провел рукой по волосам, по выбритому до синевы подбородку и самоуверенно проговорил:

— Интересно повидать твоего мужа. Он красивый?

В эту минуту передо мной всплыло мужественное, смуглое лицо Трощилова, и мне стало обидно за него.

— Внешняя красота не определяет души человека. Когда-то в молодости именно эта внешняя красота увлекала меня, и за ней я не заметила одного большого недостатка — безволия.

— Знаешь, Тамара, не будем ссориться, не за тем я приехал сюда.

— А зачем же?

— Я уже сказал — забрать вас.

— Забрать? Что значит — забрать? — вспыхнула я. — Что я — вещь, которую можно и на дальнюю полочку отложить, а когда нужно — взять. Нет, я не вещь, я человек.

— Но я же твой муж!

— Был когда-то.

— Посмотрим, — угрожающе усмехнулся он. — Вы что, вместе служили в армии?

— Да, воевали в одной дивизии, от Курской дуги до Праги, — не без гордости ответила я.

— Ишь, вояка! Как он смел разбивать семью? — продолжал возмущаться Жернев. — Ничего. Вот я с ним поговорю!.. Нет, я не верю, что ты могла меня разлюбить, Тамара! — после паузы уверенно продолжал он и опять заходил по комнате, поскрипывая новенькими сапогами.

«Такая самоуверенность! Откуда?» — подумала я.

— Так любила и сразу разлюбить? — недоверчиво заглянул он мне в лицо.

Я снова почувствовала, что теряюсь, слезы застилают глаза, и голос не повинуется. Сжав губы, я молчала.

— Настоящая любовь так быстро не проходит, Тамара, когда любишь, можно многое простить.

Мне показалось, что он почти прав, что я действительно готова многое простить, и, подавив волнение, я проговорила:

— Знаешь, Гриша, твою личную измену я могла бы простить, но измену народу — не могу. А труднее всего забыть обиду, которую ты в своем письме нанес женщинам в серой шинели. И если мы сойдемся, ты всю жизнь будешь незаслуженно упрекать меня этим…

— Но ты меня еще любишь? — заметив слезы, торжествующе проговорил он, притягивая меня за плечо.