Чтение онлайн

19 ноября она писала матери: «Я не способна передать то, что испытываю. Это беспрерывная скорбь, чувство печали, которые, я иногда опасаюсь этого, убьют во мне религию… Если бы я ещё не получала от него столько ласк, столько проявлений нежности почти вплоть до последнего мгновения! И, кроме того, пришлось видеть, как угасало это ангельское существо, сохранявшее способность любить, уже утратив способность сознания. Что мне делать со своей волей, которая была всецело предана ему, со своей жизнью, которую я любила посвящать ему! Я ничего более не вижу перед собой. Я останусь здесь, пока он будет находиться здесь; когда он отправится, я тоже отправлюсь; я не знаю, когда и куда пойду я».

В этом отрывке из письма так много загадок. «Когда он отправится, я тоже отправлюсь…» А между тем гроб с телом покойного императора отбыл из Таганрога ещё 29 декабря, а она оставалась там до 21 апреля.

Сторонники версии подмены тела находят в этом поддержку своим предположениям: он, настоящий, живой, тайно был ещё в Таганроге, а за чужим телом зачем же ей уезжать?

Елизавета Алексеевна в трауре Петр Басин. «Портрет императрицы Елизаветы Алексеевны в трауре»

Те, кто уверен, что 19 ноября она на самом деле закрыла глаза Александру, тоже ссылаются на это письмо: в нём такая боль, такая тоска! Она не могла бы так писать, если бы он был жив.

Но есть ещё и третья версия. Вернее, странный слух. Будто бы Елизавете Алексеевне удалось забеременеть. И после смерти мужа (в смерти в таком случае сомневаться трудно: едва ли он ушел бы, бросив жену в таком положении) она не хотела пускаться в трудную дорогу, боясь потерять ребёнка. Подтверждений этому нет. Если только не считать подтверждением, во всяком случае, подтверждением того, что слух этот дошел до Петербурга, неожиданную и ничем на первый взгляд не мотивированную поездку Марии Фёдоровны навстречу невестке.

Мария Фёдоровна не любила ездить, да ещё поспешая, да ещё без многолюдного сопровождения. Представить, что ей так не терпелось увидеть невестку, зная их отношения, невозможно. Хотела узнать подробности смерти или ухода сына? Но ведь спокойно ждала полгода, неужели не могла подождать ещё несколько дней, пока Елизавета доедет до Петербурга? А вот если прослышала о беременности – совсем другое дело. Ребёнок – законный наследник. А как же тогда Николаша? Он, только он должен стать императором. И он им будет!

По поводу встречи свекрови и невестки есть две версии. По одной – была договорённость о встрече (может быть, Елизавета хотела рассказать свекрови что-то такое, чего не доверишь бумаге, но боялась не доехать до Петербурга – была уже очень слаба). По другой версии, Мария Фёдоровна приехала в Белёв неожиданно.

Правда, в одном все свидетели единодушны: императрица-мать не застала Елизавету Алексеевну в живых. Она лежала на той самой походной кровати, на которой скончался Александр. Все единодушны и в том, что, увидев остывающее тело невестки, свекровь собрала бывшие при покойной бумаги и торопливо уехала.

Может быть, только ради этого и приезжала? Бумаги Елизаветы ни в коем случае не должны попасть в чужие руки: слишком много она знала, слишком была умна и откровенна, её свидетельства, её характеристики способны рассказать о царском семействе такое, чего не должны знать ни современники, ни потомки. Больше всего пугало, что уж кому-кому, а Елизавете-то поверят: всем известно, она честна, бескомпромиссна. Эту догадку подтверждает тот факт, что Елизавету ещё не успеют похоронить, а новый император, Николай I, вдвоем с матушкой будут лихорадочно читать её бумаги и бросать их в камин – жечь, жечь, жечь! Чтобы и следа не осталось.

Но до её конца ещё полгода. Пока она остаётся в Таганроге, а в это время в столице происходят события, которые могли изменить будущее России. И ей в этих событиях отводилась не последняя роль.

В канун восстания 14 декабря 1825 года группа декабристов снова высказалась за возведение на престол Елизаветы Алексеевны. В их числе был Владимир Иванович Штейнгель, герой Отечественной войны, считавший императора главным вдохновителем освободительной войны. Но время шло, а положение народа, который не щадил жизни в боях за свободу Отечества, не улучшалось. Чем восторженнее было отношение к государю сразу после победы, тем острее, болезненнее становилось разочарование. Так случилось и со Штейнгелем. В ночь перед восстанием 14 декабря он даже составил специальный приказ войскам: «Храбрые воины! Император Александр I скончался, оставив Россию в бедственном положении. В завещании своём наследие престола он предоставил великому князю Николаю Павловичу. Но великий князь отказался, объявив себя к тому неготовым, и первым присягнул императору Константину I. Ныне же получено известие, что и цесаревич решительно отказывается. Итак, они не хотят, они не умеют быть отцами народа, но мы не совсем осиротели: нам осталась мать в Елизавете. Виват Елизавета II и Отечество!»

Самое поразительное (или – закономерное?), что в то самое время, когда Штейнгель писал свой приказ восставшим войскам, на семейном совете кто-то из членов царской фамилии тоже предложил провозгласить Елизавету самодержавной императрицей. О гневе Марии Фёдоровны потом не один год с ужасом вспоминали те, кто был в тот декабрьский день в Зимнем дворце. Её-то не предложил никто…

А виновница очередного приступа ярости свекрови ничего об этом не знала. Она оставалась в Таганроге. А чтобы добраться из Петербурга в Таганрог, даже фельдъегерю, которому не приходилось тратить время на ожидание лошадей, нужно было не меньше недели. Но вести из столицы, хоть и с опозданием, всё-таки доходили. Она была ошеломлена поведением Николая: он же прекрасно знал об отречении Константина, зачем устроил эту трагикомедию с присягой старшему брату потом – с переприсягой?!

Во всем происходящем она винила себя: не сумела родить наследника и тем самым, пусть и невольно, создала кризис власти. Как Жозефина. Действительно, «бывают странные сближенья»…

Она хорошо знала и свекровь, и её любимца Николая и понимала: добром интрига вокруг престолонаследия не кончится. И всё-таки расстрел восставших её потряс: «Боже! Что за начало царствования, когда первый шаг – стрелять картечью в подданных!» Но действий декабристов тоже не одобряла, считала их безумцами. Была уверена: будь жив Александр, ничего подобного не случилось бы.

Эти строчки Пьер-Жан Беранже написал после июльской революции 1830 года. «Семена Свободы в мир унесут»… Это не столько предвидение, не столько надежда, сколько констатация уже однажды свершившегося. Русские войска гордыми победителями вошли в столицу наполеоновской Франции. Им было чем гордиться: они победили непобедимого. А ушли… Ушли ошеломлённые: какие счастливые эти французы! Они – свободны. И нет у них той унизительной сословной розни, к какой притерпелись в России. И все равны перед законом. А уж о том, чтобы продавать живых людей! Этого во Франции, в побеждённой стране, и представить никто не может.

Возвращались домой с надеждой: государь, которым восхищались все, от солдата до генерала (или почти все), даст народу, самоотверженно защищавшему Отечество, а потом ещё проливавшему кровь и за освобождение союзников от тирании Наполеона, свободу, которая есть у всех народов Европы. Государь ведь видел, не мог не видеть и не понять: его подданные – не рабы.

Верили в это прославленные герои: Милорадович, Михаил Орлов, Раевский, Ермолов. Верили отважно сражавшиеся аристократы, и люди зрелые: Трубецкой, Волконский, и совсем молодые: Бестужевы, Муравьёвы. Верили тысячи крепостных крестьян, ставших солдатами в трудные для Отечества дни.

Известный в то время журналист и писатель Николай Иванович Греч вспоминал: «Не только офицеры, но и нижние чины гвардии набрались заморского духа, они чувствовали и видели своё превосходство перед иностранными войсками, видели, что те войска, при меньшем образовании, пользуются большими льготами, большим уважением, имеют голос в обществе. Это не могло не возбудить вначале просто их соревнования и желания стать наравне с побеждёнными».

Каково же было им всем услышать слова императора: «Крестьяне, верный наш народ, да получат мзду от Бога».

Тут будто пелена упала с глаз многих преданных императору офицеров и солдат. Они ведь ещё были полны впечатлениями от триумфального входа союзных армий в Париж. И их радовало, что французы восхищались Александром, откровенно предпочитая его австрийскому и прусскому монархам. А что он сумел ловко создать впечатление, будто он один – победитель, будто не было рядом с ним ни талантливых полководцев, ни бесстрашных воинов, так за это его никто и не думал порицать (пока): важно было, что почитают – русского, восхищаются – русским. В сознании армии он был от неё неотрывен, он был её символом. До поры…

Зато потом, после его странного, оскорбительного манифеста вдруг вспомнились не только восторги толп (берлинцев, венцев, парижан), которые государь так успешно очаровывал. Вспомнились раненые русские воины (тысячи!), вдали от дома страдавшие и нередко умиравшие от голода, заброшенности, отсутствия элементарной человеческой заботы, не говоря уже о медицинской помощи. Кокетничая с побеждёнными, даря щедрые подарки французам, государь был абсолютно безучастен к своим несчастным солдатам.

Зато к будущему Франции равнодушен не остался: заставил Людовика XVIII даровать своему народу конституцию. Сам даровал конституцию полякам. Более того, выступил яростным защитником чернокожих, потребовав самых радикальных мер, которые прекратили бы торговлю чёрными рабами. А в его собственной стране в это время продолжали торговать крепостными крестьянами, в том числе и теми, кто жизни не жалел, защищая Россию и её государя. Его поведение сначала вызывало недоумение, потом обиду, потом – разочарование и наконец – решимость покончить с монархом, не оправдавшим надежд.

Я не стану рассказывать, как возникли первые объединения людей, мечтавших дать своему народу свободу. Не стану писать и о восстании декабристов – об этом рассказано много, а уж само восстание описано буквально по минутам. Мне более всего интересно, что развело по разные стороны баррикад людей, ещё недавно сражавшихся бок о бок, ещё недавно считавших Наполеона своим злейшим врагом, а Александра – ангелом во плоти. Ярчайший тому пример – братья Орловы.

Старший из них, Алексей Фёдорович, участвовал в кампаниях 1805–1807 годов. За отличие в битве при Аустерлице был награждён золотой саблей «За храбрость» и орденом Святой Анны. В Бородинском сражении под ним убили лошадь, и он остался пешим среди неприятельской конницы. Польские уланы семь раз ударили его пиками, но он, отбиваясь палашом, сумел устоять на ногах, пока его не отбили свои. Отважно воевал он и во время Заграничного похода русской армии.

Его младший брат, Михаил Фёдорович Орлов, уже в семнадцать лет участвовал в битве при Аустерлице, в той атаке кавалергардов, которую обессмертил Толстой в «Войне и мире». В начале Отечественной войны гвардейский поручик Орлов под прикрытием дипломатического поручения отправляется в тыл французской армии с разведывательным заданием, которое выполняет блестяще. Основываясь на том, что увидел и понял, Михаил Орлов первым (!) предложил организовать партизанскую войну, а потом сам возглавил партизанский отряд. Принимал участие в большинстве крупных сражений русской армии. В 1814 году (ему всего двадцать шесть лет) подписал от имени союзного командования акт о капитуляции Парижа и получил чин генерал-майора.

Военная карьера братьев Орловых не даёт ни малейшего повода усомниться в их патриотизме. Но как по-разному понимают они любовь к Отечеству! Алексей – преданный слуга императора Александра, а потом и Николая, убеждённый монархист. Для Михаила пребывание за границей не прошло бесследно, он вернулся в Россию, охваченный жаждой общественной деятельности на пользу родине. Вскоре по возвращении он составил адрес царю об уничтожении крепостного права. Адрес, естественно, никаких последствий не возымел, кроме разве того, что отношение императора к недавнему любимцу заметно ухудшилось.