Чтение онлайн

Конец фразы тонет в непроизвольном зевке. Так-так...

– В любом случае, это все ерунда, верно?
– прикрывая рот ладонью, невнятно продолжает живое средоточие яростных красок.
– Я в жизни не поверю, чтобы наш брезгливый законопослушный Иллуми принялся бы выпускать внутренности из своего... шурина, да? Или деверя? Проклятье, постоянно путаю, кто есть кто.

В здравом уме Фирн не посмел бы сболтнуть подобное, несмотря на всю нашу дружбу. Значит, симптом серьезный, и надо принимать меры. Надеюсь, за несколько минут, что мне потребуются для того, чтобы дойти до спальни и вернуться, Фирна не развезет окончательно.

– ... Черт, - слышу я, вернувшись. Перышко сидит, зябко ежась и кутаясь в складки тонкой накидки так, словно в комнате поселился северный ветер.
– Не нужно было двойную дозу...

– Не нужно было, - соглашаюсь. Некоторые люди просто созданы для того, чтобы усиленно издеваться над собой.
– Подними-ка рукав, окажи любезность.

Перышко кривится: то ли блеск шприц-пистолета кольнул ему глаза, то ли перспектива детоксикации не вызвала восторга. Следовало ожидать.

– Это еще что, Патриарх?
– риторически интересуется он.
– Не порть мне утро, будь другом. Ну да, тебе-то я испортил, но ты же не опустишься до мести?
– почти жалобно просит он, поддергивая, впрочем, рукав.

– Ты еще примись пререкаться, - обещаю я, озлившись, - и вместо привычного тебе гемосорба я, поверь, попробую на тебе какой-нибудь из новых сорбентов, посерьезней.

Фирн поворачивается бочком, пряча руку за спину - ребенок, да и только.

– Хорошо, Иллуми, я тебе уступлю, - обещает, почти послушно.
– Ну и ты уступи. Поможешь мне?

– Шантаж?
– вздергивая бровь, интересуюсь я.
– Помогу, еще бы. Эрик, будь добр, пошли кого-нибудь за одеялами и пачкой салфеток для грима, сейчас этого красавца начнет трясти.

Фирн с видом покорности жестокой судьбе вновь опускается в кресло. Мировая скорбь так и читается на его лице, когда он закатывает рукав.
– Что бы не прийти к тебе на полдня позже?
– вопрошает.

Фирново шипение вторит тихому шипению разряжающегося шприца, своеобразный дуэт завершается мучительным стоном.

– Ох...
– бормочет Фирн. Зрачки у него сужены, физиономия бледна даже сквозь нарисованную красоту, и руки невольно подрагивают от чрезмерного возбуждения.
– Ненавижу эту пакость.

Эрик, очевидно, решив не делать слуг свидетелями творящегося безобразия, приносит одеяла сам, и я, укутав Фирна по самый нос, наливаю ему чая - сладкого, горячего, с лимонным бальзамом.

– Ооо, - слабо радуется Фирн, когда я подношу чашку к его губам, благоразумно не доверяя его координации.
– Чай - это хорошо. А еще лучше - что я не ел, а то бы...

Пока Фирн греет о полупустую термочашку руки, я стираю поплывший от подскочившей температуры и пота грим. К моменту, когда третья салфетка покрывается многоцветными разводами, дрожь Фирна отпускает, а лицо, лишенное декоративной защиты, предстает во всей красе: полудетское, почти инфантильное, из тех, что престарелые тетушки обозначают умиленным "какой миленький мальчик".

– Все?
– раздраженно, но и облегченно уточняю я, поворачивая друга к свету и изучая зрачки.
– Перышко, ты одурел? Знаешь же, что твоим мозгам противопоказана эта отрава! Ты так и до девяноста не доживешь.

– Художнику иногда полезно встряхнуть мозги, Иллуми, - тихонько вздыхает измученный Фирн.
– Тебе не понять. Я и не думал, что он заговорит о тебе, честное слово.

Фирн кутается в плед таким отчетливо трогательным движением, что оно явно было заранее отрепетировано.

– Ты доиграешься до того, что нечего будет встряхивать, ясно?
– злобно пророчу, стараясь изгнать неуместное сочувствие. Обрушиваюсь в кресло напротив.
– Ну? Что мне еще следует знать? Или ты сам не помнишь, что наболтал?

– Помню, но остальное тебя никак не касалось, - говорит Фирн и, кажется, не врет.
– Я выложил все как на духу. Теперь делись ты, а то мне чертовски не хочется потерять перед Слайком лицо.

– Если ему так любопытны дела моей семьи, пусть сам ко мне подойдет, - огрызаюсь в ответ на вкрадчивую настойчивость. Любой рассказ, переданный через третьи руки - дополнительный шанс сделать моих родственников предметом очередной долгоиграющей сплетни.

– С него вполне хватит твоего слова... ну, через меня, - уверяет Перышко.
– По-моему, его кузен из попечителей больницы слишком наслушался бредней тамошних пациентов из отделения для буйных. Вообрази, его фантазии дошли до того, что ты, мол, стрелялся со своим Младшим и - прости, Эрик, не хочу тебя обижать, - вышиб ему мозги, но барраярцу это не повредило.

Договорив, он горестно обмякает в кресле. А я понимаю, что ложь неизбежна: быстрая, доверительная и способная убедить любого в том, что мой родич не страдает и никогда не страдал манией суицида.

– Можешь рассказать Слайку, как было дело, с моих слов, - пожав плечами, небрежно предлагаю я.
– Это чушь, причем исключительно глупая. Эрик однажды чистил учебный пистолет, тот выстрелил, но за исключением немалого испуга и небольшой царапины на голове, дело обошлось.

– Эрик настолько неуклюж в обращении с этими ужасными штуками?
– удивляется Фирн. Сам штатский, он тем не менее подозревает подвох, учитывая, сколько лет воевал мой барраярец.

– Это была модифицированная модель, ему незнакомая, - ничем не солгав, отвечаю.
– На Барраяре таких нет. Вот ты, к примеру, сразу разберешься, что к чему, если тебе выдадут барраярский набор для живописи?

– А у вас есть живопись?
– переспрашивает Фирн Эрика совершенно непосредственно, как мог бы спросить, знают ли барраярцы огонь, колесо и грамоту. Дальше они на пару сравнивают изысканность цетагандийской фантазии и роскошь барраярского реализма, а я получаю короткую передышку, чтобы мысленно залатать наиболее явные дыры высказанной лжи. Надо быть аккуратным. Мне надоели любые сплетни, касающиеся клана, и до сих пор я считал, что равнодушного невмешательства вполне достаточно, но история с Бонэ меня переубедила, а сейчас я лишь дополнительно уверился в своей правоте.

– Ладно, скажу Слайку хотя бы это, - вздыхает Фирн, возвращаясь к теме разговора.

– Я с ним поговорю, - обещаю, надеясь на то, что ложь во спасение не заставит Эрика во мне разочароваться.
– Лично. А тебе я сейчас вызову машину. Цени мое милосердие - я даже не прочел тебе приличествующую случаю нотацию.

Гость, заручившись обещанием, отбывает, оставив меня в несколько расстроенных чувствах.

– Вот это, я понимаю, то самое пресловутое доброе утро, - не удержавшись, принимаюсь брюзжать, скрашивая недовольство завтраком.
– И вот что делает с людьми творческая, черт бы ее драл, натура. А Слайк настолько бесталанен в других областях, что болтает он, как дышит, безостановочно и бесконтрольно. Ты представляешь, каково будет веселье, когда он явится в надежде поживиться эксклюзивной информацией?