Чтение онлайн

Оба отдали друг другу честь, в соответствии с уставом. Шильке, уже сам, отправился вдоль разрушенной улицы. Ему нужно было увидеть, что происходит с его "страховым полисом". Он не собирался сдаваться в плен или отправляться в гулаг, о котором успел наслушаться много чего, или в какую-либо иную тюрьму. Он был пацифистом, человеком честным и предусмотрительным. Для того и выкупил себе "полис". Он только не любил, когда "полис" называл его гарантией пенсии. Но, тут уж ничего не поделать. За каждую страховку необходимо платить.

Губенштрассе была настолько разрушена советскими снарядами (без листочков: "Товарищи, только это мы и можем для вас сделать"), что Шильке с трудом мог находить дорогу. Он застрял на перекрестке, заблокированном разбитым бронетранспортером, который под советским обстрелом влетел в грузовик. Капитан начал забираться на искусственную гору из кирпича, металла и искореженных транспортных средств. Интересно, а что сделают поляки, когда уже захватят власть в городе?...

Пиво он не разлил. Умело спрыгнул с груды мусора прямо в руки собственных солдат, собравшихся возле служебного хорьха и фургона.

– Все в порядке, герр капитан? – спросил Хайни, небрежно салютуя. Все знали, что их офицер – "свой парень", и что он ни за что не отдаст их на погибель на каком-то Богом забытом отрезке фронта.

– Более менее, - услышал солдат в ответ.

Но Шильке интересовал исключительно его собственный "полис страхования жизни".

– На месте?

– На месте, - большим пальцем Хайни показал на фургон. – Закрылся внутри и только приказал запустить вентилятор, потому что ему жарко.

– О'кей, - бросил по-английски Шильке. Что ни говори, а язык врагов знать надо. – Как дела?

– Спокойно, герр капитан. Один раз пальнули из чего-то крупного, но взорвалось где-то на Холландвайзен. Поликарповы, - это он говорил о легких советских бомбардировщиках, - тоже сегодня не сильно нахальничают. Скука.

– Тогда имеется шанс дожить до вечера.

Шильке открыл заднюю дверь фургона и поднялся вовнутрь.

В тесном пространстве, на большом ящике советской радиостанции сидел Холмс. Персональный полис страхования жизни Шильке, который подал Холмсу пакет с термосом, булочками и бокалом. Тот молниеносно распаковал. Содержимое явно ему нравилось. Начал он с булочек.

– Замечательные! – пробормотал Холмс с набитым ртом. – Превосходные!

Сейчас он не знал, за что взяться в первую очередь: за все еще холодное пиво или за пахучий, ароматный кофе.

– Вижу, что ты понюхал пороха.

– Оставь меня, блин, в покое.

– Ой-ой-ой. Убил кого-то, и теперь у тебя кровь на ручках?

– Заткнись!

– Ну, точно, - у жующего не осталось сомнений. У него вообще никогда не было сомнений. Чертова интеллектуальная машина. – Убил, значит.

– Катись к черту!

– Глупый пацифист. Точно такой же, как и я сам. – Булочки были Холмсу явно по вкусу. Он продолжал говорить с полным ртом. – Вот, типичный немец. Жизнью рискнул, чтобы чего-то узнать, потому что порядок важнее всего.

– Заткнись, сказали же тебе.

– Кретин!

– Идиот!

– Ну ладно, в очередной раз мы представились друг другу.

Холмс языком вытаскивал из зубов остатки земляники и запивал их кофе. А Шильке видел Риттера, которому воткнул в руки две гранаты, а еще сержанта, который случайно заслонил его и получил три пули. Он видел смерть, шествующую по коридору начальной школы.

– Пиво тоже неплохое, - сообщил его "полис". – Это с той пивоварни, трубу которой мы видим?

– Да.

– Да ладно уже, перестань дуться и скажи, чего узнал, моя ты пенсия. И скажи, наконец, ты правду кого-то пришил?

– Да.

– Русского?

– Немца.

– Ну ладно. А Риттера нашел?

– Да. И как раз его убил.

– Блин, ты чего, с ума сошел? Отправился туда и среди сотен солдат – стреляй не хочу – ты должен был пришить именно нашего единственного свидетеля?

Шильке возмущенно глотнул коньяку из своей фляжки. Он ненавидел этого сукина сына. Ненавидел этого типа, который всегда был прав. Он считал его… К сожалению, они были сиамскими братьями. Если погибнет Шильке, конец и Холмсу, чуть ли не в тот же самый момент. Если погибнет Холмс, Шильке сделается человеком без будущего. Разве что это будущее определит ему курорт Гулаг. Они были неразрывны. Сейчас они были приписаны один к другому. Истинные сиамские братья. Смерть одного означает смерть и другого. И воистину: tertium non datur.

– Ну хорошо, - Холмс занялся пивом. – И чего ты узнал?

– Нойманн – это не человек, - ответил Шильке.

– Ага, - Холмс принял данную информацию спокойно. – Это многое объясняет.

"The Holms", именно так звучал его псевдоним, то есть майор Мачей Длужевский, агент польской разведки, медленно поднялся с сундука, в котором пряталась советская радиостанция.

– Это многое объясняет, - повторил он.

декабрь 1944 года

Шильке ненавидел мир с самых малых лет. Ну, может и не так сильно, ребенком он любил получать подарки под елкой. Но потом, по мере того, как подрастания, он начал замечать все это искусственное надувание, притворство, игру видимостей и делание всего на показ. "Ах, как мы друг друга любим, как обожаем семейный настрой, атмосферу благожелательности и веселья". Так он считал даже перед самой войной. Но сейчас вся эта "дружба и благожелательность" еще сильнее обнажали свое ханжество. Праздники… Ах, фантастика! Празднуем на всю катушку, а то, что к этому времени уничтожили несколько сотен миллионов семей во всем мире, нас вообще не касается. Ведь Рождество – это время любви. В Аушвице, наверное, тоже. В ближайшем Гросс Розен, который он должен был неделю назад посетить, наверняка тоже охлаждают шампанское и готовят икру. Ему блевать хотелось. Он был чудовищным пацифистом. К счастью, пацифистом он был чертовски интеллигентным, и потому, раз уж пришлось натянуть на себя мундир, натянул, но не обычного пехотинца. И, благодаря этому, не трясся сейчас на ледяном ветру в каком-нибудь промерзшем окопе. Будучи лейтенантом контрразведки, он сидел себе в тепленьком кабинете большого, замечательного, не тронутого войной города Бреслау.

Лейтенант Шильке отодвинул лежащие перед ним бумаги. Декабрьская, предпраздничная ночь невообразимо доставала его. Все эти рапорты, расписки, оперативные документы, вся эта куча макулатуры, свидетельствующей о бездонной людской глупости. Какой-то щенок из армейских подразделений украл елочку в парке. Что за бессмыслица! Украл себе немножко счастья? Так теперь его поставили перед дилеммой: то ли Иван убьет его в Сочельник, то ли в первый день праздников, то ли во второй? Средняя выживаемость в штрафной роте – это ровно три дня.