Чтение онлайн

На волне этих, придавливающих к истоптанному паркету, мыслей разворачиваюсь, чтобы все-таки уйти, но тут взгляд цепляется за уже впечатанный в подкорку силуэт, и мир схлопывается.

Все внутри меня ухает с огромной высоты, и я забываю, как дышать.

Смотрю на Богдана: такого сексуального, немного растрепанного от танцев, в этой простой, хлопковой белой майке, оттеняющей его золотистую, идеальную кожу и подчеркивающую спортивный, накаченный торс, широкие, мускулистые плечи, сильные, рельефные предплечья, мощные трапеции, грудные мышцы…

Я смотрю, как он раскованно и грациозно двигается под музыку и, пытаюсь сглотнуть подступивший, острый ком. Ибо мой мальчик по-прежнему выглядит, как лучшее, что случилось в моей жизни. И пусть вокруг него вьются, всячески изгаляясь и потираясь размалеванные, полуголые девки, он, закрыв глаза, не обращает на них совершенно никакого внимания, танцуя сам по себе, и от этого, по горящему, измученному сердцу бегут прохладные ручейки облегчения, а на губах расцветает улыбка.

Мой любимый, невероятный, самый лучший на свете мужчина, как всегда, не разочаровал.

Я любуюсь им, съедаю жадным, жаждущим взглядом, забывая обо всем: о людях вокруг, о своей тошноте, сомнениях, о наших проблемах и разногласиях, о том, что нужно будет что-то сказать, как-то извиниться, признать, что была не права… Все отходит на второй план.

В это мгновение есть только он — мой любимый мальчик, и захлестывающие меня с головой, чувства к нему. Жаркие, безудержные, лезущие наружу, будто дрожжевое тесто из накаленной докрасна кастрюли.

Мне хочется, плюнув на все, броситься Богдану на шею и целовать, целовать, целовать, жадно втягивая запах его кожи и шепча всякие глупости вперемежку со словами любви.

Наверное, я бы так и сделала, опьяненная радостью встречи, но, словно черт из табакерки вновь появляется этот чернокожий коротышка и, толкнув Богдана в бок, указывает на меня.

Падаю в грозовую синеву, как в пропасть без страховки и ловлю дежавю. Только вместо игривой ухмылки и вызова во взгляде, окаменевшее в миг выражение лица и сурово поджавшиеся губы.

Сглатываю тяжело, по телу пробегает озноб непонимания и паники. Особенно, когда Богдан, никак более не отреагировав, на мое присутствие, достаёт спрятанную за ухом сигарету и, зажав губами, разворачивается и уходит куда-то вглубь дома. Я же стою посреди танцующего моря людей и не знаю, как это понимать.

Что это вообще значит? Следуй за мной или иди на хер?

У гаража с красавинским автопарком из семи премиальных машин музыка долбит не так сильно, но лучше бы долбила, ибо это удушливое, нарочитое молчание выкручивает все нервы.

Богдан, прислонившись спиной к подъемным, гаражным воротам курит взатяг и, прожигая нечитаемым взглядом, явно не собирается облегчать мне задачу.

Наверное, надо было все же пойти «на хер», а не стоять сейчас, словно провинившаяся школьница и не находить слов. Точнее, находить их так много, что все они застревают где-то в горле острым комом, сдавленные, будто удавкой, исходящим от Богдана холодом.

Я пытаюсь собраться с силами и мыслями, пытаюсь успокоить дребезжащий пульс, побороть гипервентиляцию, от которой перед глазами все слегка плывет, но в итоге дышу еще чаще и ни на чем не могу сконцентрироваться. Заламываю невротично похолодевшие пальцы, открываю рот, чтобы выдавить что-то неловкое, но взорвавшийся неподалеку хохот сбивает, будто кегли хаусболлом, остатки моей решимости. Прикусив нижнюю губу, отвожу взгляд и усмехаюсь. Такая нелепость.

— Ну? Долго еще чалиться будем? Учти, я добью и сваливаю, — не выдержав-таки, бросает Богдан раздраженно, словно я его жутко утомила, отчего внутри все съеживается и потихонечку заползает в самый дальний уголок. Красавин же тяжело вздыхает и спрашивает. — Зачем приехала?

Вспомогательный вопрос звучит не помощью, а претензией, и пусть я прекрасно понимаю, что этот налет пренебрежения и язвительности вынужденный, чтобы прикрывать рану, которую я оставила своим «молчанием», мне все равно не легче, поэтому от волнения начинаю издалека:

— Поблагодарить… за сына.

У Красавина приподнимается бровь, а губы кривятся в злой усмешке.

— Сообщения писать не пробовала?

Резонное замечание. На которое мне в очередной раз нечего ответить. Вообще моя готовность к этому разговору оставляет желать лучшего.

Когда Денис сказал, что вопрос с клубом улажен, я и подумать не могла, что меня ждет такой прием. Мне самонадеянно казалось, что достаточно будет просто приехать, а там Богдан, как всегда, все возьмет в свои руки.

Знаю, звучит ужасно эгоистично, но дело не в гордости или самолюбии, просто я привыкла позволять партнеру вести в отношениях, и не умею иначе. Не умею проявлять инициативу, просить прощение, говорить о чувствах. Никому они раньше не были интересны, а теперь никто не собирался облегчать мне задачу и делать скидку в честь первой «покупки». Поэтому тяжело сглатываю, пытаясь за хищным прищуром разглядеть отголосок хоть какого-то теплого чувства.

Пусто, надо учиться делать первые шаги босиком по острому льду. Само собой, они выходят неуклюжими, неровными, ломаными.

— Хотела лично… — произношу едва слышно, потупив взгляд.

— Лично? Чтобы что? — тянет Богдан насмешливо и тут же припечатывает издевательски- похабно. — Встать на колени и взять в рот? Или что входит в личную благодарность?

Кровь с размаху бьет пощечинами, я вскидываю голову и напарываюсь на глумливую усмешку на любимых губах. Перед глазами тут же встает мерзкое лицо того дальнобойщика из девяностых, и меня передергивает от мысли, что и Красавин туда же. Невольно думаешь, то ли у мужиков одна прошивка на всех — низводить любой вопрос до своего дражайшего члена, — то ли мне просто везет на придурков.

— Не смей так со мной разговаривать! — цежу сдавленно, прожигая Богдана полным негодования взглядом.

— Не нравится — выход там, я тебя не держу, — возвращают мне грубо мои же собственные слова двухнедельной давности.

Наверное, это справедливо, и я заслужила, но в моем расшатанном состоянии полнейшей уязвимости, отнестись с пониманием — выше моих сил. Смотрю в красивое, фальшиво — безразличное лицо, и горло перехватывает острой удавкой, хоть и знаю, что Богдану отнюдь не все равно.

Но именно это и цепляет, пугая до озноба. Та горящая огнем решимость на дне горечавковых глаз, она не оставляет ни единого шанса. Только щемящую боль и сожаление, пекущее глаза, заставляющее развернуться и уйти до того, как позорно дам слезам волю.

— И все? Благодарность закончилась? — несется мне вдогонку колкий смешок. — Разок задели и побежала, трусливо поджав хвост?

— А что я должна делать? Выслушивать грязь? — круто развернувшись, парирую яростно, чем вывожу- таки Красавина из себя.